Анна Берсенева

Как зачать ребенка

Глава 1

Зачем люди заводят детей и почему не у всех это получается?

Проблема бесплодия

Дело нехитрое?

Если бы еще недавно кто-нибудь сказал мне, что я возьмусь писать книжку на подобную тему, я в это просто не поверила бы. И даже не потому, что мне давно за сорок, у меня двое детей и рожать третьего я уже не собираюсь. А потому, что для большинства женщин моего возраста и в молодые годы вопрос формулировался несколько иначе: «Как не зачать ребенка?» Во всяком случае, для тех, кто не стремился в матери-героини и не мечтал родить десятерых. А уж с началом реформ матерью-героиней стала считаться каждая, решившаяся хотя бы на одного ребенка, поэтому вопрос о том, как его зачать, и вовсе казался странным. Дамы попроще отвечали на этот вопрос незамысловато: «Дурное дело нехитрое». Обычно это произносилось в процессе воспитания восемнадцатилетних дочерей, которым активно внушали, что сначала надо окончить институт, а с ребенком они и после не опоздают.

Может быть, так бы я и продолжала считать этот вопрос неактуальным, если бы не история, произошедшая с моей близкой подругой. Собственно, ничего страшного с ней не произошло – просто в свои сорок лет, после пятнадцатилетнего перерыва, Диана решилась родить второго. После бесчисленных охов и ахов, которыми встретили это радостное известие ее мама и муж («С ума сошла, тебе на пенсию скоро! Я не олигарх, на одну мою зарплату мы вчетвером не проживем!»), выяснилось, что необходимо на 18—20-й неделе сделать так называемую «генетику» (амниоцентез), то есть анализ околоплодных вод, с помощью которого определяют, нет ли у будущего ребенка каких-либо патологий, связанных с немолодым возрастом мамаши.

«Генетику» делали в медицинском центре, занимающемся проблемами репродукции человека. Вернувшись оттуда, Дианка воскликнула:

– Ты представить не можешь, что там творится!

– А что такого особенного там творится? – удивилась я. – Все хотят в сорок лет рожать?

– Если бы в сорок! То есть и тех, которые в сорок, хватает. Но и в тридцать, и в двадцать пять, и даже в двадцать. В двадцать лет по врачам ходят, потому что забеременеть не могут!

– Не может быть, ты что-то не так поняла, – не поверила я.

– Все я так поняла, – усмехнулась Диана. – Я там в очереди полдня провела и потом еще сутки после процедуры в палате – наслушалась.

Оказалось, что в этой клинике не только обследуют беременных, но и занимаются проблемой бесплодия. И количество людей, для которых эта проблема актуальна, так велико, что создается впечатление, будто пол-Москвы и четверть России не может обойтись в ее решении без медицинской помощи. Какое там «дурное дело нехитрое»! Настолько хитрое, что оно не удается не десяткам, не сотням и даже не тысячам, а миллионам. Потому что, по статистике, бесплодием в наше время страдают 16–18 % супружеских пар во всем мире, а это, как нетрудно подсчитать, вот именно – миллионы людей. Нетрудно также и догадаться, что гораздо больший процент бесплодных пар ни в какую статистику не попадает, так как супруги по разным причинам не обращаются со своей проблемой к врачам.

– Так что правильно я сделала, что забеременела, – заключила моя неунывающая подруга, сообщив мне эти ошеломляющие цифры. – Подумаешь, у мужа зарплата маленькая! Люди за это дело последние деньги отдают и еще спасибо говорят, если повезет.

Как это обычно бывает, стоило мне только выяснить, что в мире, оказывается, существует какая-то глобальная проблема, как свидетельства ее существования посыпались словно из рога изобилия.

Буквально на следующий день после Дианиного рассказа я встретила на улице Марину, с которой недавно познакомилась на даче у друзей. Рожать она, правда, тогда не собиралась. Но вот при нынешней встрече выяснилось, что проблема беременности волнует ее не меньше, чем Дианку. Вернее, проблема не-беременности. Маринин единственный сын женился рано, чем, впрочем, ничуть не огорчил маму, которая, по какой-то необъяснимой для большинства ее ровесниц причине, в свои сорок «с хвостиком» уже мечтала иметь внуков.

– А чему вы удивляетесь? – объясняла Марина. – Ну что такого интересного в моей жизни? Каждый день одно и то же: дом – работа, работа – дом. Муж объелся груш. Сын, можно считать, отрезанный ломоть. Денег на приличный отдых нету, отпуск провожу на грядке. В моей ситуации внуки – это одно сплошное счастье и смысл жизни, – убежденно заявляла она.

И вдруг выяснилось, что никакого «сплошного счастья» Марине не предстоит. Во всяком случае, само собой, без труда и бесплатно, оно не наступит.

– Как все в моей биографии, – вздохнула она. – Нет, ну надо же так: ведь на девчонке женился, кто мог подумать? И не разженишься из-за этого, люди же мы, не приматы.

– Но ведь им по двадцать два года, – напомнила я. – Кто тебе сказал, что они бесплодная пара?

– Рассуждаешь, как неандерталец, – хмыкнула Марина. – Или как питекантроп. Они три года уже женаты. А к твоему сведению, если люди живут, не предохраняясь, год и беременность не наступает, то это считается бесплодием. По данным Американской ассоциации фертильности, – добавила она.

– По ассоциации чего? – еще раз проявила я свою неандертальскую дикость.

– Фертильности, – повторила Марина. – Плодовитости то есть. Самая, между прочим, авторитетная в мире организация. Я теперь на эту тему страшно образованная, лекции могу читать.

Тут я сообразила, что к миллионам, которым проблема бесплодия небезразлична потому, что лично они не могут зачать ребенка, следует приплюсовать еще примерно раз в восемь большее количество народу – например, родителей, бабушек и дедушек с обеих сторон. А есть ведь еще братья и сестры, и некоторые дяди и тети относятся к племянникам как к родным детям, и имеются близкие друзья, которым все подробности зачатия-незачатия докладываются ежевечерне по телефону… Что и говорить, число вовлеченных в проблему приобретало угрожающе массовый характер!

И тогда я задала себе еще один странный вопрос: а зачем, собственно, люди вообще заводят детей? До того как я – пусть и в качестве наблюдателя, но с большим вниманием – стала вникать в проблему бесплодия, вопрос этот мне совершенно точно и в голову не пришел бы. Как не приходит он в головы большинству людей, у которых дети получаются сами собою, без особенных размышлений. Разумеется, я не имею в виду тех монстров, которые рожают только потому, что вовремя не успели избавиться от беременности, а потом в лучшем случае оставляют ненужных младенцев в роддомах. Но и нормальные люди из моего окружения этим вопросом тоже, как правило, не задавались. Что значит, зачем их рожать? Ну, затем, что это естественно. Что деды и прадеды… испокон века… так уж заведено…

Но мало ли что было заведено испокон века, а в последнее время изменилось до неузнаваемости! Испокон века женщины сидели дома и единственным светом в окошке для них были мужья, без которых они шагу не могли ступить. А потом как-то незаметно оказалось, что женщины уже вовсю задействованы в трудовом процессе, что зарабатывают на себя сами, что могут себе позволить путешествовать, получать второе и даже третье образование, посещать ночные клубы, участвовать в экстремальных авторалли – одним словом, вести ровно такой же образ жизни, как мужчины. И если они при всем этом по-прежнему хотят иметь детей, то, вероятно, это стремление носит у них теперь не совсем или не только инстинктивный характер?..

Но вот какой именно характер оно носит, большинство «нормальных» людей объяснить затруднялись.

И только после того как я поговорила со многими парами, у которых «само собой» не получается, то поняла, какими разными могут быть мотивы, по которым люди хотят иметь детей. Видимо, дело в том, что всякое усилие требует осознания того, зачем ты его совершаешь. И чем серьезнее усилие, тем отчетливее бывает это осознание. А уж искусственное зачатие требует такого серьезного, такого последовательного и терпеливого усилия, что, прежде чем на него решиться, десять раз себя спросишь: а зачем мне, собственно, все это надо, не обойдусь ли я вообще без детей, раз их рождение связано с такими неимоверными сложностями?

И вот то, как люди отвечают себе на этот вопрос, оказалось настолько интересным, и даже не просто интересным, а показательным, что умолчать об этом было бы неправильно.

Оказалось, что в каждом из этих ответов, как в бесчисленных каплях воды, отражаются бесчисленные же миры, причем не только личные, но и социальные, и национальные. Да-да, национальные едва ли не в самой большой степени. Очень занимательная получилась этнография!

Необычное страноведение

О том, что существует своеобразное «деторожденческое страноведение», я узнала от Анны Сергеевны, давней знакомой моих родителей. Я и раньше-то считала ее женщиной приметливой и мудрой, а уж разговор на неожиданно заинтересовавшую меня тему убедил в этом окончательно.

Дочка Анна Сергеевны, Катя, десять лет назад окончила иняз. Девочка она была на редкость прилежная: когда ее однокурсницы только и думали, что о дискотеках, Катя готовилась к семинарам по своему обожаемому французскому. А когда на пятом курсе те же однокурсницы резко озаботились проблемой законного брака, Катю интересовали только лингвистические проблемы ее дипломной работы. Анна Сергеевна уже переживала, что девочка растет синим чулком и замужество окажется для нее делом непростым, потому что молодые люди предпочитают кого побойчее. И вдруг оказалось, что отличница Катя, ни секунды не забивавшая себе голову такой ерундой, как устройство личной жизни, обеспечила это самое устройство самым блестящим образом! Точнее, ничего она себе не обеспечивала – просто, как обычно, выполняла свой профессиональный долг. Но дело в том, что однажды этим профессиональным долгом стало сопровождение французского бизнесмена, приехавшего в Москву на какой-то свой бизнес-симпозиум. Организаторы этих симпозиумов часто обращались в иняз с просьбой присласть студентов-переводчиков. Дело-то выгодное: и детям практика, и платить можно поменьше. Но на этот раз тема симпозиума оказалась такой заумной, что поработать с французом можно было без опасений послать только отличницу Катю.

Когда через три дня после окончания мероприятия бывший подопечный позвонил Кате из Парижа и проговорил с ней час с лишним, ее мама чуть в обморок не упала от удивления. Когда звонки стали ежедневными, она стала расспрашивать Катю, кем работает ее знакомый. А когда через месяц он приехал в Москву снова, Анна Сергеевна дальновидно поинтересовалась, из какой он семьи…

И, как выяснилось, не ошиблась: через три месяца француз сделал предложение. К этому времени было уже ясно, что он влюблен по уши и что любовь взаимна. Правда, Анна Сергеевна все-таки беспокоилась: одно дело – сам Шарль с его любовью, а другое – его немаленькая семья, состоящая, кроме родителей и двух родных сестер, из множества теть, дядь, кузенов и прочих близких и дальних родственников. Ведь все это – определенные семейные традиции, притом, как выяснилось, традиции аристократические, и определенные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, и определенные бытовые привычки…

Впрочем, уже через полгода Анна Сергеевна поняла, что волновалась она напрасно. Видно, Шарль влюбился в Катю не только сам по себе, но и как представитель своей семьи, взглядам и традициям которой она полностью соответствовала. Да и Катя сразу почувствовала себя во Франции как рыба в воде. Несмотря на то что финансовое положение мужа позволяло ей не работать никем и никогда, она вспомнила, что закончила в Москве художественную школу, и немедленно поступила на какие-то очень престижные дизайнерские курсы, которые закончила с таким же блеском, с каким начинала и заканчивала любую свою учебу. Потом друзья Шарля предложили ей разработать дизайн их новой квартиры, потом они рекомендовали ее владельцу небольшого кафе, и тот пришел в восторг от ее необычного проекта, потом… Одним словом, через несколько лет как-то само собой оказалось, что Катя – весьма востребованный и даже модный парижский дизайнер.

Ну, а Анна Сергеевна, которая всегда принимала горячее участие в дочкиной жизни, стала жить практически на две страны. И обе эти страны неплохо изучила. В числе изученных ею проблем оказалась, как выяснилось, и проблема деторождения.

– Когда два года назад Катя сказала, что ей пора рожать, я отнеслась к этому спокойно, – рассказывала мне Анна Сергеевна. – Пора и пора, почему бы в двадцать восемь лет не родить? Когда спустя всего лишь год дочка забеспокоилась оттого, что не беременеет, я только посмеялась. Мы ведь здесь уверены, что они там склонны поднимать панику из-за любой ерунды. Не забеременела, как только перестала предохраняться, – ничего страшного, не все сразу. Да и вообще, отчего такая суматоха? Что за трагедия, если у нее и не будет детей? Хочешь про стакан воды напомнить? – усмехнулась она, видимо, заметив тень несогласия, мелькнувшую по моему лицу. – Уверяю тебя, достаточно несколько лет пожить на Западе, чтобы понять несостоятельность этого мотива. Да, кстати, и не на Западе тоже. Мало, что ли, у нас одиноких стариков при живых детях? Ну а там, при их-то развитой социальной системе, огромное количество людей благополучно, в здравом уме, отправляются на старости лет в роскошные дома престарелых. И сопровождают их туда многочисленные дети и внуки, которые навещают потом разве что на Рождество. А стакан воды им подают специально обученные люди, что, уверяю тебя, куда лучше, чем выпрашивать этот стакан у потомства, которое считает тебя обузой. Я это не к тому, что родителям помогать неестественно, – уточнила она. – Помогать-то – как раз естественно. Но вот то, что дети – не обязательное условие и не гарантия помощи, то есть пресловутого стакана воды, – это для меня очевидно.