Филиппа Грегори

Избранное дитя, или Любовь всей ее жизни

СОН

Сначала был сон. Это было первое, что я запомнила в жизни. Я видела этот сон даже прежде, чем узнала Ричарда, прежде, чем я увидела Вайдекр, родные пологие холмы, окружающие и охраняющие мой дом. Этот сон я помню всегда. Сначала был сон.

Но это не был сон ребенка, это не был мой сон. Он принадлежал кому-то другому. Только я не знала кому.

Во сне я испытывала боль, жестокую нечеловеческую боль, которую надеялась не испытать никогда в жизни. Ноги мои болели от долгого бега по острым, холодным камням, они были покрыты грязью и кровью от тысячи порезов и ран. Спотыкаясь, я бежала к реке через лес и в кромешной тьме зимней ночи уже слышала грозный рев реки.

Я бежала бы еще быстрее, если б не моя ноша, сухой и теплый сверток, спрятанный под накидкой. Это было новорожденное дитя. Мое дитя, моя девочка. Она принадлежала мне, и я должна убить ее. Мне нужно опустить ее крошечное тельце под воду и держать его там, пока не захлебнется. А потом отпустить его, и пусть оно несется вниз по волнам, переворачиваясь и стукаясь о камни, пока не исчезнет из виду. Я должна это сделать.

Внезапно шум реки стал еще громче, деревья передо мной расступились, и у меня от страха даже остановилось дыхание. Безобидная Фенни превратилась в грозный, бушующий поток, неся поваленные деревья, словно соломинки. Ствол дерева, обычно служивший нам мостиком, снесло, и он исчез в ревущих волнах. Кажется, я закричала от страха, но сама не слышала своего крика. Мне нужно спуститься к воде, потому что я должна утопить этого ребенка. Я должна. Это мой долг перед всеми поколениями Лейси.

Та жестокая боль, от которой, казалось, разорвется мое сердце, была невыносима, и я начинала выкарабкиваться из этого сна. Я не видела, как опустила теплое тельце в воду, как выполнила свой долг. Какая-то часть моего разума осознавала, что это всего только сон, и старалась стряхнуть его. Но он цепко держал меня. Мне казалось, что я раздваиваюсь: одна часть моего сознания принадлежала маленькой девочке, старающейся проснуться и плачущей от страха, а другая – женщине, бегущей к реке, чтобы утопить собственного ребенка, как щенка. Чтобы волны реки вынесли его тельце далеко-далеко за пределы Вайдекра.

ГЛАВА 1

Сейчас я – старая женщина. В своем собственном сердце я стара, устала и жду смерти. Но когда-то я была ребенком, малышкой, которая знала все и одновременно не знала ничего. Девочкой, которая могла видеть прошлое и видела его смутно, словно подернутым какой-то дымкой. И могла видеть будущее, будто смотрела в него при свете молнии. Эта мозаика осколков времен сформировала мое детство, как падающие капли воды формируют странные формы сталактита.

О! Теперь я все знаю. Как глупа я была! Я была так безобразно глупа все эти годы. Но сейчас я стряхнула с себя наваждение и разломала раковину лжи и полуправды, в которой жила всю жизнь. Пелена с моих глаз упала, и я наконец стала понимать правду, стала единственным человеком, понимающим ее. Единственным. Я осталась одна. Только я и моя земля.

Это была не просто земля. Это было объяснение моей жизни и мое оправдание. Это Вайдекр, расположенный в самой южной точке Англии, прекрасный и богатый, как сад, самый первый сад на земле. Гряда Южных Холмов защищает его с севера подобно сложенным вместе ладоням, высокие округлые холмы покрыты пахучей травой, луговыми цветами, с вьющимся над ними целым сонмом синих бабочек. Эти холмы заключали в себе весь мой мир. Мир, центром которого был Вайдекр-холл. Почерневшие руины, к которым вела мощеная дорога через лес и разросшийся розовый сад. В прежние дни экипажи, подъезжавшие к парадному входу, проезжали мимо плодородных полей, мимо высоких чугунных ворот. Слева от дороги белела опрятная деревушка Экр, домик викария и церковь со стройным шпилем. Поодаль пролегала дорога на Лондон, по которой дилижансы из Мидхерста ехали прямиком на север, в столицу.

Меня зовут Джулия Лейси, я дочь сквайра Вайдекра и его жены Селии Хаверинг. Я была их единственным ребенком, единственной наследницей. Росли мы вместе с моим кузеном Ричардом, сыном папиной сестры Беатрис. Папа и его сестра ввели нас с Ричардом в совместное владение Вайдекром. Мы должны были управлять им вместе.

Таковы факты. Но была еще и другая правда. Правда, в которой Беатрис отчаянно мечтала управлять поместьем своего брата одна, и ради этого она лгала, строила козни, губила землю и убивала – о да, Лейси всегда были убийцами на своей земле. Она не останавливалась ни перед чем ради своей выгоды. Она отняла у крестьян общественную землю и приказала выкорчевать их деревья, она подняла арендную плату и засадила всю землю пшеницей. Она свела своего мужа с ума и украла его состояние. Она властвовала над своим братом всеми доступными женщине способами. Она год за годом разоряла людей и землю, пока они не отчаялись и не явились к ней с зажженными факелами и безногим предводителем на вороном коне.

Они убили ее.

Убили и разрушили ее дом. Они разорили Лейси и поставили себя вне закона.

Мой папа, сквайр, умер в ту же ночь от разрыва сердца. Муж Беатрис, доктор Джон Мак-Эндрю, уехал в Индию, чтобы заработать денег и расплатиться с кредиторами. В Вайдекре остались только мы втроем: моя мама, мой кузен Ричард и я. Жили мы в маленьком Дауэр-хаусе, на полпути между разрушенным помещичьим домом и разоренной деревней. Нас трое, двое слуг и целый сонм привидений.

Постепенно я узнала их всех. Я видела их. Конечно, не очень ясно. Иногда по ночам до меня доносились отголоски чьих-то слов или журчание чьего-то смеха. Однажды я проснулась от гула приближающейся толпы и увидела, что моя спальня освещена заревом пожара от горящего Вайдекр-холла. Это была та толпа, которая убила моего папу и Беатрис. Которая оставила в живых только нас троих.

Самой реальной в реальной жизни была моя мама. Ее бледное лицо в форме сердечка с бархатистыми карими глазами. Когда она была молода, ее волосы были белокурыми, но теперь тусклые серые нити виднелись в них там и сям, словно горе и заботы запустили свои цепкие пальцы в эту массу золота. Она овдовела, когда мне было всего два года, и я помню ее только в лиловом или черном. Когда мы были маленькими, она потешалась над тусклыми цветами и клялась, что выйдет замуж за торговца тканями из-за его тюков ярких разноцветных шелков. Но шли годы, мы росли, богатый торговец не являлся, птицы не несли золотых яиц, на деревьях не росли бриллианты, и она не смеялась больше над своими старыми темными платьями, поношенными и вытертыми на швах.

И еще в реальной жизни был Ричард. Мой кузен Ричард. Мой самый близкий друг, мой маленький тиран, мой лучший союзник, мой худший враг, предатель, товарищ, соперник, жених. Я не помню времени, когда бы я не любила его. Так же как я не помню времени, когда бы я не любила Вайдекр. Он был частью меня самой, такой же частью, как высокие деревья в парке, холмы и заросли вереска. Я никогда не помышляла ни о чем другом. Я не могла вообразить себя без Ричарда или без этого дома. Это было бы все равно что не быть Лейси.

Я была счастлива в своей любви. Потому что Ричард, мой любимый брат, был одним из тех счастливых детей, которые притягивают к себе любовь так же естественно, как растет трава. На улицах Чичестера люди с улыбкой оборачивались ему вслед при виде его легкой походки, копны черных кудрей, тревожно сияющих голубых глаз и прелестной улыбки. А тот, кто слышал его пение, готов был полюбить его только за это. У него был один из тех чудесных мальчишеских голосов, которые словно парят высоко-высоко в небе и кажутся звуками арфы, долетающими из рая. Я так любила его пение, что добровольно обрекала себя на муки вечных фортепианных гамм, чтобы только научиться аккомпанировать ему.

Он любил петь дуэты, но ни угрозами, ни лестью не мог заставить меня верно держать мелодию. «Слушай, Джулия! Слушай же!» – кричал он мне, выводя чистую, как журчание весеннего ручейка, ноту, повторить которую мне не удавалось. Вместо этого я барабанила свою партию на фортепиано, мама пыталась тихонько подпеть ему, а его чистый голос поднимался все выше и выше, заполняя собой гостиную, и сквозь приоткрытое окно лился на свободу, в вечерние сумерки, соперничая с пением птиц.

И в такие минуты, когда весь дом затихал, слушая его, я чувствовала, как они появляются. Привидения обступали нас, словно выскальзывая из тумана и подступая все ближе. Я знала, что они рядом – мама Ричарда, Беатрис, и мой папа, сквайр, – как они всегда были рядом во времена триумфа и разрушений Вайдекра.

Голос Ричарда звенел и звенел, я барабанила по клавишам фортепиано, мама, забывшись, роняла шитье на колени, а они стояли рядом, словно ожидая чего-то. Чего-то, что должно было произойти. Что опять должно случиться в Вайдекре.

Я была старше на год, но Ричард был выше и плотнее меня. Я была дочерью сквайра и единственной из Лейси, он же был мальчиком и прирожденным повелителем. Нас воспитывали как деревенских детей, но при этом никогда не разрешали ходить в деревню. Мы росли изолированно, словно на островке, запрятанном в густом лесу вайдекрского парка, будто двое заколдованных ребятишек из сказки.

Ричард всегда был лидером. Это он придумывал игры и изобретал правила для них, а я вечно восставала против. Ричард злился и брал на себя функции и судьи и экзекутора, а я, бледная и заплаканная, отправлялась к маме с жалобами, чем непременно обеспечивала нам обоим наказание. Нам часто доставалось от мамы, поскольку мы были недружной парой заядлых грешников. Ричард бывал непослушным, а я не могла противиться искушению.

Однажды я заслужила нагоняй от мамы, которая заметила мой выпачканный передничек и уличила нас в похищении компота из кладовой. Ричард нагло отрицал все, широко раскрыв для убедительности глаза, я же призналась сразу в похищении не только этого компота, но еще и банки джема, пропажа которой не была обнаружена.

Ричард ничего не сказал, когда мы покидали мамину гостиную, уставив глаза в пол и виновато шаркая ногами. Он не говорил ничего весь день. И только к вечеру, когда мы играли у реки и он шлепал босиком по воде, он вдруг остановился и поманил меня.

– Тише, смотри, там гнездо зимородка, – показал он куда-то, но когда я подошла и встала, подобрав юбки, рядом с ним, то ничего не увидела.

Тут он схватил меня за руки и, крепко сжав их, держал так, чтобы я не могла вырваться. Его улыбка в то же мгновение превратилась в злую гримасу, и он прошипел:

– В этой реке водятся водяные змеи, Джулия, и они сейчас плывут сюда, чтобы укусить тебя.

Больше ему ничего не нужно было говорить. Сразу же рябь на воде показалась мне волнами, расходящимися от их коричневых широких голов, а прикосновение водорослей к лодыжке – их скользкими телами. И пока я не разрыдалась от страха, а мои запястья не стали красными от хватки Ричарда, маленький тиран не отпускал меня.

Но при виде моих слез его гнев сразу улетучился, и он простил меня. Он вынул платок из кармана и вытер мне глаза. Он обнял меня и стал утешать, называя всякими уменьшительными именами. А затем он запел и стал петь мне все любимые мои песни, пока не устал.

Когда мы вернулись домой в золотых летних сумерках долгого дня и мама всплеснула руками при виде моего испачканного платья, грязных волос и мокрых башмаков, я сказала ей, что упала в реку, и выслушала ее упреки без малейшего слова жалобы. За это я была вознаграждена. Попозже, когда мама сидела одна в гостиной, Ричард пришел ко мне в спальню с полными руками всяких сладостей, частью выпрошенных им, частью стащенных у миссис Гау, нашей кухарки. И, усевшись рядом, он стал совать мне в рот все самые лучшие, самые сладкие из своих трофеев.

– Я так люблю, когда ты хорошая, Джулия, – сказал он, поднося к моим губам засахаренную вишню, за которой я поворачивала голову, как комнатная собачонка.

– Нет, – сказала я грустно, выплевывая косточку в его грязную ладошку. – Нет, ты любишь, когда я плохая. Врать маме совсем не хорошо, но если бы я рассказала ей, что ты пугал меня водяными змеями, она бы велела выпороть тебя.

В ответ на это Ричард беззаботно расхохотался, будто он был не на год моложе, а на несколько лет старше.

– Ш-ш-ш, – прошептала я, услышав мамины шаги в гостиной.

Он быстро сгреб остатки нашего пиршества и выскользнул из комнаты. Мама шла медленно-медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, словно она очень устала. Когда скрипнула дверь в мою комнату, я поплотнее зажмурила глаза, но обмануть ее мне никогда не удавалось.