Взгляд его на секунду задержался на собственном отражении в зеркале платяного шкафа – мужик как мужик вроде. Довольно для сорока своих лет интересный, достаточно спортивный и во всех местах строго подтянутый и не дурак совсем, если до каких-никаких начальников сумел дослужиться. Ну, не олигарх, конечно, и не Том какой-нибудь Круз с Ричардом Гиром на пару. Внешность у него, что и говорить, самая обыкновенная – белобрысый, румяный да широкоскулый. И даже лысеть уже начал потихоньку да по-отцовски – у него такие же чуть заметные залысины к сорока годам образовались, раздвинули вширь и без того большой и выпуклый лоб. Мама еще пошутила тогда забавно так… Вроде того, что «умище у отца нашего наружу все прет и прет». В общем, мужик как мужик, чего там. Не дурак и не ленивый, не бандит и не тупой работяга в цветных семейниках, давящий воскресный диван с бутылкой пива в руках. Он, Игорь, между прочим, себя уважает. Он порядочный. Он честный. Он не муж-зануда – он просто любит, чтоб в жизни было все правильно. И не пьет, не курит. И не хуже он всяких там Стасиков. Он хороший был семьянин – хороший отец и хороший муж… Был, да сплыл, груш объелся…

А уходить все равно не хотелось! Он даже поймал себя на мысли, что не так уж и трогает его Вероникина измена. Нет такой уж особо тяжкой досады да ревности ни в голове, ни в сердце. Странно даже. А вот обида есть. Потому что не могла она взять и вероломно вдруг покуситься на семейное их и крепенько уже устоявшееся счастье-благополучие с прогулками, запахами, бьющим через окно в глаза солнцем и нежной дремой перед телевизором. Потому что оно, это счастье, так просто с неба не свалилось, а устраивалось постепенно, и с годами вошло в его суть прочно и стало составной частью его жизни, и никакого такого права у нее нет лишать его всего этого.

«Ладно. Сейчас я уйду, конечно. Куда деваться-то? А там видно будет…» – подумал Игорь малодушно. Он вдруг как-то разом прочувствовал в себе это спасительное малодушие, которое так охотно уступило место необходимой для случая мужской горделивости, и оно вовсе не показалось ему чем-то совсем уж его недостойным. Он даже будто бы и охотно уцепился за него, как за тонкую веревочку. Конечно, видно будет! В конце концов, это же его собственная горделивость, и малодушие тоже его собственное, и ни перед кем, кроме как перед самим собой, он за эти чувства и не отвечает…

С трудом закрыв крышку чемодана, он выволок его и прихожую, молча натянул ботинки, просунул руки и рукава дубленки. На кухню к Веронике решил не заглядывать. Не смог…

– Пап, а ты куда? – высунулся из своей комнаты заспанный, удивленный Андрюшка. – Мы же в новую игру хотели поиграть… Которая интеллект развивает… Ты же сам говорил…

– Потом поиграем, сын. В следующее воскресенье. Ага? Я заберу тебя на выходные к бабушке…

– Пап, ты что? Ты забыл, что ли? Я же завтра уезжаю в зимний лагерь! Я две недели там целых жить буду! А ты уходишь почему-то…

– Ну… Я к тебе туда приеду, Андрюшка… На выходные… Хорошо? Погуляем с тобой по лесу, на лыжах покатаемся…

– Пап, не уходи!

– Не могу, Андрюха. Так надо, сын. Давай потом поговорим, ладно? Я сейчас пока не могу тебе ничего объяснить…

– Ты, что ли, у бабушки жить будешь?

– Да.

– А почему?

– Потом, сын. Потом, все потом…

– А ты ведь вернешься, да?

– Не знаю. Там видно будет…

Со звоном бросив ключи от квартиры на тумбочку, Игорь открыл дверь, выволок чемодан на лестничную площадку и подопнул ее сзади ногой решительно. Она обиженно и закрылась у него за спиной, щелкнув хиленьким английским замком. Вздохнув, он потащил свой чемодан к лифту…

Глава 2

«…Там видно будет… Там видно будет…» – так и отстукивали свой ритм мужнины последние слова в голове у Вероники после дверного хлопка. Правильно он сказал – там видно будет. Только вот что такое особенное будет видно и где это там, она не смогла бы сейчас точно определить. Как-то сразу образовался в голове полный сумбур, с той самой секунды, когда она, обернувшись от окна, увидела лицо входящего на кухню мужа. И будто закаменело все внутри – то ли от проснувшейся вмиг совестливости, то ли от обыкновенного стыда перед мужем. Все ж таки, как ни крути, а она теперь ему не кто-нибудь, она теперь ему неверная жена… Но особого страха перед ситуацией почему-то не было. Было только легкое, едва заметное дрожание, похожее немного на страх, и все. Нет, конечно же она должна, должна была его остановить! Обязательно должна была, только вот не остановила почему-то. Может, потому, что внизу за углом стояла машина Стаса и он в этот момент внимательно смотрел в окно на ее спину, наверняка ему оттуда видную, и тем самым незримо здесь присутствовал? О господи, да что же это такое она натворила? Или, наоборот, правильно все сделала? Может, оно так и лучше? Или нет? Или и правда – там видно будет? Господи, хоть бы подсказал кто…

– Мам, а почему папа с чемоданом ушел? – вывел ее из состояния ступора Андрюшка. Его ничего не понимающий, растерянный взгляд будто ударил по лицу, еще больше заставил устыдиться в содеянном.

Вероника протянула к нему руки, улыбнулась заискивающе:

– Сынок, папа какое-то время поживет у бабушки с дедушкой…

– А вы что, поссорились, да?

– Нет, Андрюш, не поссорились.

– А тогда почему?

– Ну, почему, почему… Просто он по ним соскучился!

– Как это – соскучился? Я завтра уезжаю, а он соскучился… Ты что?

– Ладно, сынок, не задавай глупых вопросов. Иди лучше вещи свои собери. Игрушки, книжки…

– А тогда я тоже никуда не поеду, вот! Раз папа к бабушке жить ушел, и я никуда не поеду!

Андрюшка задрожал полными губами и приготовился, как настоящий мужчина, изо всех сил сдерживать слезы, то есть боднул воздух крепким выпуклым лбом и весь напрягся, как перед прыжком вверх. И старательно заморгал. Игорева наука – держи, мол, себя до последнего, и борись, и помни, что мужики не плачут…

– Андрюш, ну чего ты… Ну перестань… Как это ты не поедешь? Ты же так хотел! Там же так здорово, там и друзья все с тобой будут – и Костик, и Никитка… А папа к тебе в воскресенье приедет – ты же сам слышал! Что ж это получится, папа приедет – а тебя там нет? – как можно веселее и очень быстро проговорила Вероника, пытаясь помочь сыну в этой неравной борьбе с подступающими слезами. – Ты же у меня взрослый совсем, сам понимать должен…

– Ладно. Поеду, конечно, – сдавленно проговорил Андрюшка и ретировался спешно в свою комнату. Потому что девчоночьи слезы, кажется, собирались вовсю праздновать свою победу. Так что лучше уж и не показывать их, не позориться окончательно…

Вероника двинулась было вслед за сыном, но телефонная трубка в ее руке вдруг ожила. Господи, неужели опять Стас? Нет, она сейчас не готова ни к каким разговорам, она еще в себя не пришла от произошедшего пять минут назад трагического, в общем, события. Она не может, не может сейчас ни с кем и ни о чем говорить…

– Алло… – осторожно произнесла она в трубку и вздохнула облегченно, услышав обрушившийся на нее, как обычно, пулеметной очередью Катькин голос:

– Верка! Представляешь, мне письмо от Костика пришло! Пишет, что у них там через две недели будет день открытых дверей и родителям все покажут-расскажут, и казарму, и столовку, и что едят, и все-все прочее, представляешь? Я обязательно поеду, Верка! Денег взаймы на дорогу дашь?

– Ну, огорошила-затараторила! Вечно несет тебя с бешеной скоростью. Не женщина, а автомат Калашникова…

– Да сама такая!

– Ну уж, не скажи…

– Ладно, может, и не такая! А только если я автомат, то ты тогда настоящий тормоз! Вот! Поняла?

– Поняла…

Только давняя и верная подруга Катька могла называть ее Веркой. Так уж с детства их совместно-коммунального повелось. Выросли они в одной «вороньей слободке», в старой коммунальной квартире на окраине города, в богом забытом Востриковом переулке. Собственно, «вороньей слободкой», по большому счету, их совместное жилище и нельзя было назвать – всего лишь двухкомнатная квартира-распашонка на двух хозяев. Вернее, хозяек. И были этими самыми хозяйками матери Катьки да Вероники, женщины насквозь противоположные и друг другу сильно неприязненные. Только вот дочери, несмотря на взаимное недовольство соседством и друг другом их матерей, были очень дружны, и была их дружба-привязанность не соседской даже, а более, может, сложной, обусловленной одинаковым несчастливым детством в обществе вечно враждующих женщин и отсутствием каких бы то ни было отцов. Вернее, у Вероники отец был. Давно, правда. Исчез, когда она еще под стол пешком только-только научилась ходить. Потом появился, когда ей десять лет исполнилось, потом на свадьбу их с Игорем приходил. И все. А у Катьки вообще отродясь никакого отца не водилось. Зато она Вероникиного очень хорошо помнила, потому как старше была на десять лет и в жизни ее принимала с самого рождения живейшее участие. И подруга, и нянька, и наставница, и дворовая защитница.

Была Катька некрасиво-кривоногая, маленькая и рыжая. И рыжина эта выпучивалась из нее не только несуразным ярко-коричневым цветом торчащих во все стороны жестких вихорков, но и особой какой-то, меткой некрасивостью. Такие же коричневые, как и волосы, плотно осыпавшие все лицо крупные неровные веснушки тоже его не красили и уж никоим образом не придавали ему классической прелести милого солнечно-весеннего обаяния. Катька, однако, из-за своей этой рыжей некрасивости, противу всяческой женской логики, не страдала совсем и выставляла миру свое пятнистое лицо даже с некоторой гордостью. Была она женщиной доброй, веселой и дружелюбной, зеркал в доме не держала, косметикой никогда не пользовалась и с удовольствием носила мальчишечьи тинейджерские прикиды, отчего, встретив невзначай на улице, ее запросто можно было принять за хулиганистого пацана-восьмиклассника. К тому же была она слегка подслеповата, отчего постоянно щурила узкими щелочками и без того маленькие глаза цвета совершенно неопределенного, зависшего между светлой желтизной и нежной зеленью. И если б не коричневая эта, плотно-основательно облепившая лицо рыжина, она смогла бы сойти также и за китаянку-торговку с какого-нибудь неприхотливого вещевого рынка. Но поскольку коричнево-рыжих китаянок как таковых в природе не водится, она была просто рыжей Катькой из Вострикова переулка, бывшей Вероникиной соседкой, подругой детства и юности, таковой, впрочем, и оставшейся на долгие последующие годы. Десятилетняя разница в возрасте нисколько их дружбы не смущала, да и возраст Катьку как-то не брал – в свои законные сорок лет ее маленькая кривоногая фигурка и не подумала даже как-то округлиться или двинуться вширь. Жила она по-прежнему в Востриковом переулке, так же соседствовала с Вероникиной матерью и даже поругивалась с ней иногда, но беззлобно совсем. Так, чтоб традицию соседства сохранить…

Вероника Катьку без ума любила. То есть отвечала ей полной, стопроцентной благодарностью за ту искреннюю дружбу и участие, без которого, наверное, и не выжила бы в коммунальном своем тяжелом детстве. Хотя, если посмотреть со стороны, жизнь Вероникина была намного, намного легче, чем Катькина. И мать ее, интеллигентная, в общем, женщина, в многодневные запои, как Катькина, не уходила, и матюком ни разу в жизни не ругнулась, и голодной Вероника ни разу не сиживала, и одета-обута была не хуже других, а только без Катьки все равно Вероника не обошлась бы никак. Только она ее и жалела, и понимала по-настоящему. И даже советовалась с ней, десятилетней, рожать или не рожать ей ребеночка от случайного пьяного залета на дворовой вечеринке. Вероника тогда долго и с испугом отговаривала ее от такого неверного шага, по-детски мотивируя свои доводы тем, что надо бы прежде замуж выйти, но Катька, конечно же, ее не послушала. В те свои двадцать лет жизнь она успела познать со всяких-разных сторон и ни о каком таком замужестве при своей сомнительной неказистой внешности и не мечтала. Тем более и на жилплощади своей она осталась к тому времени одна – мать, отравившись купленной в магазине приличной на вид водкой, тихо умерла во сне, даже и не поскандалив с дочкой напоследок. Вскорости в их жизни появился еще и Костик, и все повторилось сначала, практически по тому же сценарию. Только подругой, нянькой, дворовой защитницей и даже, по моде новых времен, крестной матерью рыжему пацаненку была уже Вероника, отчего дружба ее с Катькой только укрепилась. Теперь ее крестник с забритой головой пребывал в солдатах-первогодках где-то под Новосибирском, и они вместе с Катькой жили в тревоге от письма до письма…

– Верк, а ты меня на поезд проводишь? А то я слепая, ты же знаешь. Еще не в тот поезд сяду…

– Катьк, ну почему ты очки не носишь? Вот говорю тебе, говорю… Как маленькая, ей-богу!

– Да ну… Не хочу. Пошли они к черту, очки твои! Привыкнешь к ним, потом будешь от них зависеть, как наркоманка какая. Уж лучше так. И вообще, я где-то читала, что слегка подслеповатые женщины намного увереннее себя в жизни чувствуют!