Святослав Логинов

Дорогой широкой

Посвящается Татьяне Ивановне Русиновой из деревни Мошниково, Николаю Кондрашову (Коле Ключнику) из города Пестово, карачаевцу Ашуру и всем остальным хорошим людям, что встретились автору на его пути: они шагнули на страницы прямиком из жизни и названы своими именами. И, конечно же, посвящается Богородице; единственная встреча с этим человеком заставила автора многое понять в жизни.

Глава 1

Асфальтовая болезнь

Привычка – вторая натура, поэтому не следует бросать вредное сразу, но постепенно.

    Ибн Сина

Страшная вещь – рытвина в асфальте. Идёшь, как привык, по ровному, а она в самый непригожий миг ложится под сапог, и роешь носом дорогу, углубляя поганку, делая её ещё опаснее для ног и носов запоздалых прохожих. На морду после этого смотреть страшно, к зеркалу лучше не подходить. Называется – асфальтовая болезнь. Неприятная штука, выпито ничуть не больше нормы, а шуму и бабьей воркотни – как при крутом запое. Привезти бы асфальта, всего-то полкуба, и закатать проклятую ямину, чтобы следа не осталось, да куда там, сапожник без сапог… С пэтэушных времён помнится, что авторы учебника «Выравнивание дорожных покрытий» – Рытвин и Гладкий; видать, и их высокоучёным носам доставалось асфальтовой болезни, раз за такую книжку взялись.

Юра Неумалихин негромко, но внятно матернулся, поднялся на ноги, устоялся как следует, коснулся ладонью быстро припухавшей ссадины и решительной, хоть и нетвёрдой, походкой направился к дому.

Нужно ли в подробностях говорить, какая встреча ожидала Юрия в этом, с позволения сказать, доме? Вопрос риторический и ответа не требует, ответ каждый знает сам. Одна Любаня верноподданнически вильнула хвостом при виде хозяина, но и она тут же ушла в комнату, где гомонил вечно включённый телевизор. Дочь Надя, сопливка, невесть что о себе воображающая, отчётливо фыркнула при виде родителя и демонстративно захлопнула дверь в свою комнату. А чего закрываться, всё равно музыка там орёт так, что телевизора не слыхать. Отца она, вишь ли, презирает… а сама-то покуривает тайком, думает, что никто не знает, да его не обманешь, он всё видит на три аршина под асфальт…

– Я так и знала, – произнесла тёща и убралась к себе.

Пользуются бабы, что квартира трёхкомнатная, вот каждая и фордыбачит на своей жилплощади. И только хозяину угла нет, хуже собачонки…

Десятилетиями выработанный рефлекс подсказывал, что на глаза Верке лучше не попадаться и вообще в комнате объявляться не стоит. Юра, не снимая сапог, шатнулся на кухню, придавил бесцельно включённый телик, где лица мексиканской национальности шумливо выясняли, кто, чего и от кого родил, и тяжело опустился на стоящий у стены продавленный диван.

Всё. Добрался. Сам. И чего дурам ещё нужно? Другие бы радовались, что мужчина домой пришёл, а им всё не так.

– Явился? – Верка подбоченясь стояла в дверях. – И с какой радости наклюкался?

– Отпуск у меня… – Юра потряс головой, восстанавливая связность речи. – Ты представляешь, июнь на дворе, самое время горячее, а они – отпуск. В марте небось не дали, а тут – пожалуйста.

– Понятненько… – догадливо протянула Верка. – Выперли за пьянку?

– Шо? – возмутился глава семьи. – Кто это меня выпер? Где они другого моториста возьмут, чтобы непьющий? В отпуске я! Вот вишь!

Верка споро проглядела замызганную распечатку, из которой следовало, что и впрямь благоверный получил сегодня отпускные и премию за сверхурочные работы во время зимних аварий на теплотрассах города. Лицо её смягчилось, но совсем ненамного.

– Деньги где?

Этого вопроса Юра ждал с самого начала. Лицо его расплылось в довольной улыбке.

– Фигушки тебе, а не деньги, – отчётливо произнёс он самоубийственную фразу. – Это тебе не зарплата, а отпускные. Я завтра в отпуск поеду, к брату в гости. Брательник у меня в Москве живёт. Знаешь он у меня кто?

– Да уж знаю, – процедила Верка, быстро обшаривая карманы Юркиной спецовки. – Третий год грозишься к нему в гости.

– Обещанного три года ждут, – Юра даже не пытался сопротивляться, позволяя вертеть себя словно муху, попавшую в ловчую сеть. – Вот на третий год я к нему и поеду, завтра, с утречка. Билет на поезд куплю и – ту-ту!

– Деньги где? – закричала Верка, убедившись, что ничего не найдёт.

– Я же сказал: «Тю-тю». В отпуск я еду, в Москву, к брату Грише.

– Ну всё, – лицо Верки не предвещало ничего хорошего. – Хватит. Кончилось моё терпение.

Юра ждал, что сейчас привычной колеёй покатит ежевечерний скандал, на Веркины вопли явится Софья Михална, затем Надька выскочит из своей комнатушки и завизжит, что все её достали, и только Любаня, забившись под стол, будет смотреть испуганным собачьим взором. Однако Верка, не сказав больше ни слова, круто развернулась и вышла. С полминуты Юра ждал возвращения жены, потом пожал плечами и лёг, натянув на голову спецовку, чтобы не слишком мешал зажжённый на кухне свет. Вставать и щёлкать выключателем сил не было.

* * *

Юрий Неумалихин – возраст – тридцать три года; семейное положение – женат; образование – среднее специальное; профессия – моторист асфальтового катка – спал, не подозревая, что Веркины слова о кончившемся терпении вовсе не являются фигурой речи. Терпение действительно лопнуло, так что зря Юра радовался, когда его оставили в покое. Привычный скандал безопаснее предгрозовой тишины.

Предгрозовая тишина постепенно заливала приватизированную трёхкомнатную квартиру в одном из безликих домов на улице Сикейроса. Отрыдал в телевизоре импортный сериал, отрокотал рок в Надькиной комнате, и Юрин храп стал слышен всем, проживающим совместно с квартировладельцем. На этот шум из большой комнаты, где в мирное время ютилась семейная пара Неумалихиных, вышла Юрина супруга. Недовольно поджав губы, оглядела кухню, потом принялась стаскивать с Юрия сапоги. Самочувствие спящего интересовало её меньше всего, заботил диван. Вообще-то, на этот диван без специального покрывала уже и не садился никто, поскольку был он отдан в безраздельное владение Любаньки, и неосторожно усевшемуся приходилось потом отчищать брюки от налипшей собачьей шерсти. Так что диванчик стоял в кухне до тех пор, покуда жива Любанька, после чего его предполагалось вынести на свалку. И всё же валяться на диване в сапогах не следовало, поэтому Вера Максимовна стянула с мужа рабочие сапоги и даже откантовала бесчувственное тело поближе к стенке, чтобы не свалился во сне. Совершив этот акт милосердия, Вера полезла в кухонный шкафчик и из самой его глуби, из-за банок с крупами и бутылок постного масла, извлекла стограммовый мерзавчик «Столичной» водки. Штука эта была куплена ещё два месяца назад, после того, как благоверный пропил квартальную премию, но пустить её в ход Вера Максимовна решилась только сейчас. Впрочем, экстрасенс, зарядивший водку мощным антиалкогольным зарядом, утверждал, что магическая сила выдохнется из напитка только вместе со спиртом.

Экстрасенса Вера Максимовна нашла по объявлению в бесплатной газетёнке, которую кто-то, минуя разбитый почтовый ящик, регулярно подсовывал Неумалихиным под дверь. Зарядка бутылки обошлась в изрядную сумму, но если прикинуть, сколько суженый пропивает, должна была окупить себя при первом же запое. Возникал вопрос: как муж отнесётся к неожиданному подарку, не заподозрит ли недоброго, но многолетний опыт подсказывал, что недоброе суженый, быть может, и заподозрит, но от выпивки не откажется. А уж как объяснить странную доброту, подскажет ситуация. Поэтому Верка просто поставила мерзавчик на стол, подальше от края, поколебавшись минуту, выставила рядом гранёный стакан, ломоть чёрного хлеба и старенькую солонку с крупной солью. Теперь никто не скажет, что она плохая жена, даже сейчас всё сделала как следует, не упрекнёшь.

Верка вздохнула и отправилась в комнату, где ждала холодная супружеская постель.

Тогда скрипнула дверь тёщиной комнаты.

Софья Михайловна давно была недовольна зятем, можно сказать, с тех времён, когда он ещё и зятем не был. Но то, что Юрка начал вытворять в последнее время, не лезло уже ни в какие ворота. Прежде он так не пил. Впрочем, прежде и пить особо не на что было, а последние годы Юрка начал неплохо зарабатывать. Но всё равно – являться домой в сапогах и рабочей спецовке и по-свински валиться на диван!.. Не такую судьбу прочила Софья Михайловна единственной дочери. И раз так, то судьбу эту следовало исправить.

Оглядев сервированный стол, Софья Михайловна недовольно поджала губы, скопировав недавнюю гримасу дочери, и проворчала:

– Сама спаивает мужика, а потом удивляется, чего это он из стакана не вылазит. Вот ведь дурёха непутёвая! А и ладно, сегодня кстати…

Из настенной полки, из самой её глуби, из-за банок с вареньем и полотняных мешочков с фасолью и сухими бобами Софья Михайловна извлекла стограммовый мерзавчик «Столичной» водки и аптечный пузырёк, в котором бултыхалось несколько капель подозрительной жидкости. Бабка-шептунья, продавшая Софье Михайловне это зелье, клятвенно уверяла, что никакого вреда здоровью от него не приключится, а вот на винище окормленный человек и глянуть не захочет.

Адрес шептуньи Софья Михайловна отыскала в бесплатной газетёнке, чуть ли не той самой, из которой непутёвая дочка вырезала координаты экстрасенса.

Поколебавшись мгновение, Софья Михайловна спрятала свою бутылочку до лучших времён, а мерзавчик, стоящий на столе, ловко вскрыла и опрокинула туда мутный отвар, изготовленный ворожеей.

– Так-то будет лучше, пусть молодые промеж себя разбираются. А я тут и вовсе ни при чём.

Окончив благое дело, добрая старушка скрылась в своей комнатёнке, самой маленькой из трёх, но зато отданной ей в безраздельное пользование, куда даже Любанька сунуться не осмеливалась.

Однако храповитое спокойствие недолго царило на кухне. Скрипнула дверь Надькиной комнаты.

Юрина дочь была в том скверном возрасте, когда девчонка начинает воображать о себе многое, но по сути ещё дитя дитём. Быть взрослой дочери отцом куда как проще, нежели вожжаться с тринадцатилетней девчонкой. Недаром число тринадцать называют чёртовой дюжиной; это самый бесовский возраст, от которого можно ждать чего угодно.

Оглядевшись на кухне, Надька фамильным движением поджала губы, решительно спрятала добытый было из кармана джинсиков мерзавчик «Столичной», а в открытую бутылочку всыпала порошок, полученный в Академии здоровья, чья беззастенчивая реклама украшала страницы бесплатной газетёнки. Газетёнка была изрезана маникюрными ножницами едва ли не до лохмотьев, но нужное объявление, по счастью, уцелело. Порошок обошёлся Надьке в двухнедельную сумму карманных денег, но о деньгах Надька не жалела – вечно пьяный предок достал круче.

– Спокойной ночи, папочка, – прошептала Надька и канула во тьме коридора.

Больше никакие двери в ночи не скрипели, и даже Юра перестал храпеть, лишь Любанька, традиционно ночевавшая на кухне, чуть слышно, по-комариному повизгивала порой. Конечно, она не осуждала хозяина и готова была и впредь уступать ему свой диванчик, но всё-таки жёсткий линолеум вещь не слишком уютная. Как следствие, комариный звук оказывался горестным воем, задушенным в самом зародыше и потому обладавшим особо сильным воздействием. Он заряжал коварный напиток сильнее, чем могли бы все экстрасенсы, шептуньи и гомеопаты вместе взятые. Четырежды заряженный мерзавчик опалово светился на столе, напоминая обитателя марианских глубин.

* * *

Вставать на работу Юре приходилось в полшестого. Жёсткий распорядок дня не знает выходных и не считается с запоями. Едва на электронных часах вызеленело пять тридцать, Юра открыл глаза. Конечно, во рту и голове было скверно, но не настолько, чтобы оплакивать погибшую жизнь. Хотя похмелиться бы очень не мешало.

И тут Юрий Неумалихин обнаружил расставленную на столе ловушку. Крошечный бутылёк для мужика не доза, но именно то, что требуется в похмельную минуту. Смущало лишь таинственное появление водки; Юрий совершенно точно знал, что никакого мерзавчика он домой не приносил. Значит, Верка… Сдурела, что ли? Или мириться хочет? Или просто боится, что он, как когда-то, не добежит до унитаза и облюёт всю кухню? Вопрос требовал осмысления, а организм требовал опохмелки. И, кажется, оба эти дела можно было удачно совместить. Юра, презрев подготовленный стакан, опростал чекушку из горла, занюхал корочкой, бросил на язык щепотку соли и, нащупывая в кармане помятую пачку сигарет, двинулся на лестничную площадку. В доме курить не дозволялось, с этим запретом Юра давно и навсегда смирился, не пытаясь нарушать его, даже когда пребывал в одиночестве.

Что-то непонятное творилось в отравленном организме, бродило, перетряхивалось, укладываясь по-новому, перестраивались ферментные системы, рвались прежние связи между аксонами и объявлялись новые, о каких Юрий Неумалихин и помыслить не мог. Слишком мощный антиалкогольный заряд несла четырёхкратно заряженная чекушка. Это всё равно, что картечью садануть по беспечному воробью, а потом удивляться, что это бумкнуло, почему серенький не чирикает и откуда взялись эти пёрышки.

Юра притворил за собой дверь, выудил из пачки сломанную сигарету. В голове было пусто, гулко, просторно. Никогда не думал, что там столько места. Блуждающий взгляд опустился на пачку, в глаза кольнула тысячу раз виданная, но не осознаваемая прежде фраза: «Минздрав предупреждает: курение вредит вашему здоровью». Первая истина легла в сияющую пустоту промытого мозга. Юра смял в кулаке и без того мятую пачку, кинул её в консервную банку, присобаченную к перилам, неуверенно помахал руками, словно гимнастикой заняться вздумал, но вместо того вернулся домой и прошёл в ванную. Включил воду, вытащил из стаканчика зубную щётку. Каждое движение казалось новым, словно в первый раз. Пасты в тюбике, как нарочно, не оказалось, и Юра достал из шкафчика новую коробочку. Прежде, бывало, вскрывал упаковки не глядя, а тут остановился и прочитал набранный без единого знака препинания слоган: «Новый жемчуг предупреждает развитие кариеса восстанавливает и укрепляет эмаль зубов»…

Читать легальную копию книги