Грегуар Делакур

Четыре времени лета

© Хотинская Нина, перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Дане, Дане, Дане и Дане

А мы были похожи на фонарики ночных праздников: горе и радость наших любовей сжигали нас изнутри.

Валери Ларбо

Детские шалости

Пимпренель

В это лето Кабрель[1 — Франсис Кабрель (р. 1953) – французский исполнитель, композитор и автор песен. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.] пел «Мертвый сезон», а все пели Кабреля.

Это лето пришло быстро. В последний уик-энд мая температура разом взлетела до двадцати градусов. Слышался первый смех в закрытых садах, сухой кашель от первого жирного дыма барбекю и вскрики полуголых женщин, врасплох застигнутых на солнышке. Все это походило на птичий щебет. Как будто весь городок превратился в вольер.

А потом мужчины стали встречаться в вечерней прохладе, пить первое розовое вино, хорошенько охлажденное, чтобы обмануть алкоголь, усыпить злые чары и выпить побольше. И тогда лето началось по-настоящему.

В это лето была Виктория. И был я.

У Виктории были золотые волосы, изумрудные глаза, как два кабошончика[2 — Кабошон (от фр. caboche – голова) – способ обработки драгоценного (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D1%80%D0%B0%D0%B3%D0%BE%D1%86%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%BA%D0%B0%D0%BC%D0%BD%D0%B8) или полудрагоценного камня, при котором он приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней.], а ротик пухлый, точно спелый плод. Моя лучшая победа, смеялся ее отец, в восторге от собственного остроумия.

Она еще не была моей, но я к этому шел. Тихонько.

Виктории было тринадцать лет. Мне пятнадцать.

Я смахивал на маленького взрослого, говорила моя мать, и этим напоминал, по ее словам, моего отца тем, кто его знал. Мой голос был почти басовитым, порой хриплым, как у иных мужчин на рассвете. Темный пушок обрамлял верхнюю губу. Все вместе было не очень-то красиво, казалось мне тогда, но изумруды Виктории обладали даром видеть за гранью видимого.

Я был ее другом. И мечтал быть ей много большим.

* * *

Мама потеряла работу в начале этого года. Как раз когда стало очень холодно.

Она была продавщицей в «Мод-де-Пари» в Лилле, на улице Эскермуаз. Ее шарм и изысканность, надо сказать, творили там чудеса, а безошибочный вкус украсил и облегчил не одну расплывшуюся фигуру. Но ничто не помешало грязи несправедливости.

После долгих недель слез и мартини она решила взять себя в руки. Поступила на бухгалтерские курсы. За неимением своих денег, говорила она, смогу хотя бы считать чужие. Мне нравилась ее ирония выжившей. Она остригла волосы и купила весеннее платье, бледно-розовое, дерзко подчеркивавшее ее тонкую талию и достойную внимания грудь.

После смерти отца – сердечный приступ за рулем его красной машины убил его на месте, а заодно унес еще три жизни – мама так и не смогла открыть свое сердце никому другому.

Никто и ничто его не заменит, горько жаловалась она, я однолюбка, я дала клятву.

Она верила, как хотелось и мне верить тогда, что любовь одна.

Мне было три года. Отца я не помнил. У меня не было образов, запахов, сильных рук и колючих поцелуев, и от этого мама плакала. Она тем не менее старалась хранить его присутствие. Показывала мне фотографии начала их любви: в саду, на пляже в Этрета, размытые в вагоне второго класса, на террасе ресторана, у фонтана в Риме, на красивой площади за дворцом Маттеи-ди-Джове, на огромной кровати, белой-белой, наверно, утром, он смотрит в объектив, ее не видно, она снимает, он улыбается, он красивый – Жерар Филип в «Дьяволе во плоти»[3 — Фильм Клода Отан-Лара, снятый в 1947 году по одноименному роману Раймона Радиге, с Жераром Филипом в главной роли.], – усталый, счастливый, и ничего не может с ним случиться. Меня еще нет. Это только первые кадры полнометражного фильма про любовь.

Она рассказывала мне про его руки. Про нежность кожи. Тепло его дыхания. Рассказывала, как неловко он брал меня на руки. Как укачивал. Напевала песенки, которые он мурлыкал в мое новорожденное ушко. Она плакала о том, кого больше нет. О молчании. Выплакивала свои страхи, и собственный плач ужасал ее. Глядя на эти слишком редкие фотографии, она воображала его сегодняшние морщинки. Вот, смотри, глаза бы у него были как маленькие солнышки. И складочка на лбу, вот здесь, стала бы глубже. У него появились бы седые волоски, здесь и здесь, и он был бы еще красивее.

Она вскакивала и бежала в свою комнату.

Я рос и мечтал о братике, хотя бы о сестренке, на худой конец о большой уютной собаке, но мама оставалась верна своей большой утраченной любви. И даже поистине колдовской шарм – голливудский, говорили в городке, – молодого аптекаря, которому она нравилась, даже духи, шоколад, обещания и букеты не заставили ее передумать.

В это лето мама зубрила статьи расходов и естественных убытков. Графики и диаграммы. Списанные упаковки.

В это лето я стал ее репетитором. Ее учителем. Она называла меня своим маленьким мужчиной. Находила, что я все больше становлюсь похожим на отца. Гордилась мной. Любила меня. Улыбалась мне, когда я до мозолей на языке лизал конверты, в которые она вкладывала свое резюме, ее маленькие бутылки, брошенные в море. Она брала мою руку. Целовала ее.

– Мне очень жаль, прости меня за это лето, прости, Луи.

В это лето мы никуда не уехали на каникулы.

* * *

Мы жили в Сенген-ан-Мелантуа.

Маленький городок, ни на что не похожий и не отличимый от других. Церковь Святого Николая XVI века. Городской тотализатор «Крестоносец». Супермаркет. Булочная Досси. Цветочная лавка «Красный пион». Кафе «Центральное». Еще кафе. И еще одно, где оседали те, что больше не странствовали. Говорили, что они пьют отраву, от которой шатаются и ведут речь о кораблях и бурях, о том, чего никогда не знали, но помнили. О фантомах. О местах, куда они отправлялись, не двинувшись с места, на войну или за женщиной. Один из них пристал ко мне как-то вечером, когда я шел из школы. Тонкинская девушка, малыш, орал он, тело богини, до чего хороша, стерва, ах, дикарка с глазами цвета ночи. Ты узнаешь это когда-нибудь, мальчуган, этот большой огонь, когда все твое тело пылает.

Он не ошибся.

Женщины их мечты тонули на дне их стаканов. Говорили, что на их лицах написаны карты и страдания тех мест, где они никогда не бывали.

Сенген-ан-Мелантуа. Сразу за бистро раскинулись до опушек большие свекольные и пшеничные поля, маячили кирпичные дома с прилегающими садиками, точно пестрое лоскутное одеяло, да проселочные дороги тянулись до леса Нуаель, где в первые погожие дни мальчишки «играли в мужчин» перед девочками, козыряя карабинами и целясь в воробьев и щеглов, которые, слава богу, летали выше их пулек.

Городок, где все друг друга знали, но где многое замалчивали, как правду, так и ложь. Городок, где ходили шепотки о том, что боль одних утешает других в их посредственности. Где отсутствие будущего рождало грустные мысли, и вспыхивал гнев, и пропадали люди ночами.

Родители Виктории владели в нем большим домом из оранжевого кирпича, в стороне от дороги, ведущей в Анстен. Ее отец служил в банке, в «Креди-дю-Нор», площадь Риур, 8, в Лилле. Он ничуточки не забавный, говорила Виктория, одет всегда как старик, а когда улыбается, это скорее гримаса. Ее мать была «домохозяйкой». Хрупкое создание, едва ли не отравленное собственной кровью. От нее унаследовала Виктория фарфоровую кожу; от нее изысканные манеры, жесты, такие точные, словно каждый был последним; от нее же абсолютное, опасное чувство – я пойму это позже – любви, но еще больше желания. Она писала стихи, которые ее муж-банкир издавал за счет автора; эти коротенькие опусы она читала для публики раз в месяц по вечерам в гостиной их большого дома. Молва говорила, что рифмы сопровождались чаем и пирожными от Меерта, которыми с удовольствием угощалась ее аудитория. И не озадачивающий лиризм поэтессы, а сладости были ближе к истинной поэзии; песней звучала рифма «ваниль» – «кошениль», прислушайтесь: Мороженое с фламандским печеньем с ванилью / Драже из черного шоколада с кошенилью.

У Виктории была старшая сестра. Полина. Семнадцатилетняя красавица, но с червоточинкой: что-то в ней сумрачное и тревожащее пугало меня и завораживало одновременно. Что-то касавшееся плоти. Ее терзаний. И если порой ночами, в мои пятнадцать лет, полных соков, нетерпений и насущностей, мне случалось видеть сны, я грезил о теле Полины.

Но любил я Викторию.

* * *

Я помню, как увидел ее в первый раз. Больше тринадцати лет назад.

Это было в публичной библиотеке на улице Марешаль-Леклерк. Я пришел за комиксами. Она была уже там со своей матерью, которая безуспешно искала сборник Анри Мишо[4 — Анри Мишо (1899–1984) – французский поэт и художник, произведения которого были посвящены «воображаемым путешествиям», основанным на его мечтах, снах и галлюцинациях.]. Решительно здесь ничего нет, не библиотека, а издевательство, нервничала она. Да кто же еще читает поэзию, мадам, поэзию! В Сенген-ан-Мелантуа! Возьмите лучше детективный роман, вот, смотрите, в герое этой книги есть и поэзия, и искупление, и коварство, и бесконечность бурь, и разбитые сердца.

Виктория посмотрела на меня, тон взрослых был ей забавен, тон матери немного смущал. Ей было всего одиннадцать лет. Киношная белокурость, юбка миди а-ля Бардо. Невероятные глаза – я только позже узнал, что они были в точности цвета изумрудов. И непредсказуемая дерзость.

Она с опаской приблизилась ко мне.

– Ты не умеешь читать? Поэтому берешь книги с картинками?

– Виктория!

Тут она пожала плечиками.

– Тебе повезло, даже не надо спрашивать, как меня зовут.

Она вернулась к матери. И слава богу.

Потому что, несмотря на струйку ледяного пота, стекавшую по спине, мне вдруг стало жарко.

Потому что я был бы неспособен произнести ни единого слова.

Потому что мое сердце, как когда-то сердце моего отца, только что разорвалось.

* * *

В начале июля половина городка отправилась кто в Ле-Туке, кто в Сен-Мало, а кто в Кнокк-ле-Зут или Ла-Панн.

Мы с Викторией остались в Сенгене. Как и моя мама, зубрившая свою бухгалтерию. Как и ее отец, морщась, изучавший запросы на студенческие ссуды. Как и ее мать, силившаяся извлечь из своего больного пера слова, которым суждено однажды тронуть сердце мира и всколыхнуть меланхолию смирившихся. Полина была в Испании, жила ночами, «Пончо Кабальеро»[5 — Испанский крепкий напиток.] и незнакомцами.

Нашими соседями были Делаланды. Они перебрались из Шартра два года назад, в 1997-м. Он был переведен в Фретен, за несколько километров отсюда, на автомобильное производство «Квинтон-Хазел», она же через год нашла место преподавательницы в католическом университете Лилля, на кафедре толкования Библии. Лет сорока, бездетные, они были очень красивой парой. Он походил на Мориса Роне[6 — Морис Роне (1927–1983) – французский актер и кинорежиссер.], только потемнее. Она – на Франсуазу Дорлеак[7 — Франсуаза Дорлеак (1942–1967) – французская актриса, дочь французского актера Мориса Дорлеака, старшая сестра Катрин Денёв.], посветлее. Она смотрела на него глазами надзирательницы и влюбленной. Собственницы, короче. Их дом, один из немногих в городке, был с бассейном, и при наших добрососедских отношениях: Габриель – зови меня Габриель, попросил мсье Делаланд, – мне доверили уход за ним, когда он увез жену на баскское побережье как минимум до начала сентября. За круговертью южного ветра, бешеного ветра, как называют его там, и за шлепками океана, уточнил он, словно напоминая, как здесь все плоско, уныло и безысходно.

На деньги за чистку бассейна я собирался купить мопед, когда мне исполнится шестнадцать. Мы с Викторией присмотрели один, подержанный «Мотобекан» в хорошем состоянии, «Синий», который продавал местный пенсионер. Мы уже видели себя вместе на длинном седле, подлатанном черным скотчем, ее руки вокруг моей талии, моя левая рука на ее ладонях, ее дыхание греет мой затылок, и мы мчимся к жизни вдвоем.

* * *

Я с нетерпением ждал, чтобы она поскорее выросла.

Ждал, чтобы ушли ее детская грация и запахи мыла и цветов.

Ждал, чтобы от нее повеяло наконец другими запахами, пряными и теплыми, которые я вдыхал подле Полины, подле некоторых девочек из моего тогдашнего класса, женщин на улице.

Запахи кожи. Запахи крови.

* * *

Каждое утро я ждал ее возле дома. Каждое утро она крутила педали, устремляясь ко мне. И каждое утро из окна второго этажа кричала поэтесса, отвлекшись от своих меланхоличных стихов:

– Не делайте глупостей! Привезите ее домой к обеду!

Мы были одни на целом свете. Мы были Викторией и Луи, белокурым обещанием. Мы были неразлучны.

Мы катили к Марку, речке, которая вьется до самого Бувина – того самого, где произошла знаменитая битва 1214 года[8 — Битва при Бувине – сражение 27 июля 1214 г. в ходе англо-французской войны между войсками французского короля Филиппа II Августа и англо-германской коалиции, возглавляемой Оттоном IV. Завершилась победой французов.], – и когда, усталые, падали на землю, я плел ей из травы обручальные колечки, которые она надевала, смеясь, на свои тоненькие пальцы, и считал, сколько у нее будет детей, в складочке у мизинчика. Но я никогда не выйду за тебя замуж, говорила она. А если я спрашивал, почему, отвечала, что тогда я не буду ее лучшим другом. Я скрывал обиду, протестуя: