Аспен Матис

Самый безумный из маршрутов

Aspen Matis

Girl in The Woods

© 2015 by Aspen Matis. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Павлов А.Н., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Посвящается всем девушкам, которым внушают, что они не смогут стать героинями собственных историй.

А также моему кумиру, писательнице Сьюзан Шапиро.

Пролог

18 июня, неизвестное место, Северная Высокая Сьерра, 1170-я миля

Я вышла из леса в поле, покрытое плотным снегом с блестящими льдинками. Чувствуя свою уязвимость, я осторожно ступила на неровную поверхность прошлогоднего снега, освещенного солнцем. Я старалась наступать только на блестящие края ямок, на дне которых лежал мягкий тающий снег. Если наступить туда, можно провалиться.

Я находилась в Высокой Сьерре. Я вышла на этот снежный участок гор из пустыни. Двумя месяцами раньше я стояла в тени бурого ржавого забора из гофрированного металла, который простирался вдоль мексиканской границы так далеко, насколько хватало моего взора. Пустыня приближалась и расходилась в стороны, как море, и между пыльными волнами я не видела никого. Свой путь я начинала с безмолвного места, оттуда, где Калифорния граничит с Мексикой. С собой у меня было пять полных бутылок воды, одиннадцать фунтов снаряжения и множество сладостей. Рюкзак у меня был крошечным, не больше ранца школьницы. То, что я взяла с собой, – это все, что у меня было.

Начав от пустынной границы Калифорнии с Мексикой, каждый день я преодолевала марафонскую дистанцию. Вчера я прошла 25 миль. Сегодня я прошла уже 17 миль. Мили проплывали под моими быстрыми ногами, как реки из пыльной гальки, веток на фоне неба, камней на камнях, змей, бабочек и землемеров, а также сухих листьев со сладким запахом вязкой черной земли. Я не встречала никого много дней. Но одиночество меня не пугало. Безлюдная пустошь казалась самым безопасным местом.

Снежное поле шло под уклон горы, и я начала бежать. Мои движения стали теперь неконтролируемыми, неосторожными, а пятки пробивали прозрачный лед. От тяжелых шагов по девственной поверхности разбегались трещины, как от удара молотка по лобовому стеклу; мои удары вновь и вновь сотрясали мир. Мне нравился лопающийся звук трескающейся поверхности, сам удар, проникающий вглубь еще на дюйм.

Затем я провалилась в снег, по самую шею.

Сердце замерло. Я попыталась высвободить руки, однако они не двигались. Жесткий снег царапал меня, боль отдавалась в руках и ногах. Мне нужно было выбраться из ямы размером с человека! Я извивалась. Я должна была бороться. Я попыталась освободиться, использовав всю свою силу. И внезапно, одним резким рывком, я высвободила руки. Они горели, оцарапанные снегом, и покраснели. На мне был лишь тонкий черный тренировочный костюм из спандекса и полипропиленовая футболка с короткими рукавами. Я ведь не собиралась застревать в снегу.

Я попыталась высвободиться полностью, но ноги были зажаты. Я не могла передвинуть ступни даже на дюйм. Я не чувствовала пяток. Я билась, но ничего не выходило. Тогда левым бедром я вжалась в снег; хотя оно горело, я продолжала все сильнее давить всем телом, пока от таяния снега яма не стала шире, а снег не превратился в мокрый лед. Когда яма расширилась, все мое тело горело; правая ступня была холодной, замерзшей, и в ней появилась острая боль. Я попыталась пошевелить пальцами ноги, чувствуя, как один трется о другой. Я знала, что могу легко потерять ногу. За какой-то миг горы из игровой площадки превратились в смертельную западню. При всем моем опыте выживания, накопленном за тысячу миль перехода – мимо греющихся на солнце гремучих змей, через которых я перешагивала, как через палки, мимо медведей со стеклянными глазами, – со всем стыдом и бременем моей тайны, после всего, что произошло, эта дурацкая, на вид безобидная груда снега могла стать местом моей гибели. Мое тело было лишь темной точкой среди бескрайней снежной пустыни. Мне было всего 19 лет.

Я яростно хотела жить.

Как гласит китайская пословица, путешествие длиной в тысячу миль начинается с первого шага. Это путешествие началось с насилия над моим телом, после чего у меня появилась безумная надежда. Я вошла в пустыню одна в поисках красоты и своей потерянной невинности и силы. Я сделала два с половиной миллиона шагов в этом направлении и очутилась здесь. Сейчас, находясь по шею в снежной яме в далеких горах, я чувствовала лишь одно – что я увязла.

Это история о том, как мое безрассудство стало моим спасением.

Часть I

Что я несла с собой

Глава 1

Город-сад

Первые свои восемнадцать с половиной лет я прожила в белом колониальном доме в идиллическом городе Ньютон, штат Массачусетс. Ньютон – это Город-сад, по статистике, самое безопасное место в Америке; за всю мою жизнь там было совершено лишь одно-единственное убийство. Это старый красивый город, в котором весенний свет покоится на мандариновых деревьях и клумбах из фиолетовых маргариток, на бархатцах, сахарных кленах и яблонях-кислицах возле белых кирпичных домов, обвитых скрюченными лианами голландского плюща.

Никогда меня не заставляли переезжать, менять уклад своей жизни, рвать связи с моими корнями. Мои родители были счастливы в браке, район процветал, а тротуары сверкали чистотой. Мама и отец окончили Гарвардскую школу права и стали бостонскими юристами. В деньгах мы не нуждались. У меня было два старших брата. Я была любимицей семьи. Никто, кого я любила, не умер.

Я была очень близка со своей матерью; люди, жившие по соседству, знали меня как маленькую девочку, которая всегда ходит со своей мамой. Мы гуляли по вечерам, несколько раз в неделю, мимо продуктового рынка и футбольного поля Малой Лиги, начальной школы Мэйсон Райс и гладкого, как стекло, озера, тихонько обходя окрестности, которые днем за секунды проезжали в нашем минивэне. Ночи в нашем пригороде были тихими и очень темными, в спокойном Кристальном озере, как в большом неподвижном черном глазу, отражались уличные фонари; мокрые скользкие листья собирались у бордюров и гнили. Все обращенные к воде дома излучали ласковый желтый свет. Мы шли рядом по бетонному тротуару, перешагивая через корни и беседуя – в основном обо мне. Я рассказывала маме, как прошел день, какое домашнее задание мне предстоит сделать, а также о будущих контрольных и планах, даже о колледже. Во время вечерних прогулок мы проходили от трех до семи миль, а переходя большие улицы, держались за руки. Мне это очень нравилось.

Позже, когда мы уже были дома, приходил отец. Обычно я сидела одна за кухонным столом, съедая обед, который мама готовила специально для меня. Часто она готовила отдельный обед для каждого из нас – то, что мы хотели; днем она звонила нам, чтобы узнать о наших пожеланиях.

Отец не говорил со мной обо мне, как это делала мама. Иногда, когда мы вместе возвращались на машине домой, он просил меня: «Дэбби, расскажи мне что-нибудь замечательное». Я что-то рассказывала, и он объявлял маме или только мне одной: «Она гениальна».

Меня переполняла гордость, у меня кружилась голова, и я пьянела от надежности этой любви. По моему телу бегали мурашки, когда он называл меня «шедевром» и хвалил глупые рассказы, которые я писала. А иногда, по вечерам, я садилась в старое деревянное кухонное кресло и ждала, когда он придет домой; но когда он приходил, и я говорила: «Папа», он отвечал «Привет», проходил через комнату мимо меня и шел по лестнице наверх. Каждый шаг отдавался скрипом под его тяжестью. Я никогда не могла предугадать его настроение, но всегда надеялась, что оно будет хорошим, что он посмотрит на меня и поцелует, будет ждать ответного поцелуя и желать моей любви и саму меня.

Укрывшись за закрытой побеленной деревянной дверью своего домашнего кабинета, он писал. Когда я начала ходить в среднюю школу, он написал уже 13 больших книг, в самой толстой из которых было 2600 страниц. Иногда там, наверху, он играл на гитаре, акустическом гибсоне – прекрасном, пронизанном солнечным светом инструменте, заменившем тот, что украли из папиного «Доджа», когда ему был 21 год и он только что женился на маме.

Вечерами, когда отец бывал в хорошем настроении – а это случалось три-четыре раза в неделю, – он проводил час в своей комнате, занимаясь на тренажере, который мы называли Лыжной машиной. Я слышала, как работает машина – ква, ква, ква. Она была очень старой и шумной, деревянной, с двумя старыми лыжами, скользящими по металлическим полозьям. Когда отец тренировался, из акустических колонок в его комнате звучал Дилан, исполняющий «Ты уже большая девочка», а иногда Спрингстин. Это была музыка, которую он любил и которую не могла не полюбить я – так громко она была слышна в каждой комнате. Папа говорил мне, что у него есть все до единой песни, записанные Диланом. Я чувствовала, как общая любовь к Дилану сближает нас. Когда кто-нибудь спрашивал, какая музыка мне нравится больше всего, я отвечала: «Музыка поколения моего отца».

Я всегда отчаянно нуждалась в его одобрении. В старших классах я вошла в команду по классическим лыжам Южной средней школы Ньютона, но как только я начала показывать хорошие результаты в гонках, папа выбросил свою Лыжную машину, заменив ее беззвучной беговой дорожкой.

Гораздо больше внимания отец уделял моему брату Джейкобу, который был старше меня на пять лет, пользовался популярностью и был преданным игре бейсболистом. Отец не отличался спортивными способностями. Он был классическим ботаником – маленького роста, в очках с толстыми стеклами, вечно погруженный в себя. Мама всегда говорила: «Я занимаюсь Дебби, а у Брюса есть Джейкоб». Общаясь с Джейкобом, папа словно и сам становился одним из заводил и всеобщих любимцев – впервые в жизни. Отец весь светился от признания спортивных способностей мальчиков. Ему очень льстило, что его сын был спортивным и что его любили.

А моего большого брата Джейкоба трудно было не любить. Энергичный, необычайно красивый и скромный, своим спокойствием и великодушием он вызывал всеобщее доверие, и это привлекало к нему людей. Он был моим героем, и я слушалась его. Он дал мне много мудрых советов. Он сказал мне, что нужно всегда выбирать беспроигрышные варианты, и говорил: «Ты должна знать, что ты хочешь, и ты должна это получить». Для маленькой непоседы, какой я была, этот совет звучал очень весомо. Определись, чего ты хочешь. Получи это. Джейкоб точно знал, что хочет, и работал над тем, чтобы этого достичь. Он хотел быть игроком в бейсбол. Он работал над тем, чтобы увеличить скорость и набрать силу, ел постное мясо, хлеб и макароны из цельнозерновой муки, свежие овощи и фрукты – никакой вредной пищи и никаких деликатесов. Как монах. Учась в средней школе, он играл за университетскую команду все четыре года, а на последнем курсе был капитаном. Он внушал мне, что тяжелый труд окупается сторицей. Меня привлекало его несгибаемое упорство.

Мне нравилось, что мои одноклассники считали его удивительным. Когда я была в детском саду, а он в пятом классе, я каждый день встречала его на игровой площадке, когда наши классы проходили друг мимо друга. Иногда при всех он опускал руку и, проходя мимо, ударял своей ладошкой по моей. Я вспоминаю тот трепет, который испытывала от этого шлепка; я чувствовала защиту.

Когда Джейкобу было девять лет, мама стала разрешать ему одному ходить на поле Мэйсон Райс в Ньютонском центре. Его смелость пугала меня. Я испытывала прилив восхищения. В дни, когда у него была игра, мы с мамой приходили на поле, а Джейкоб с папой были уже там – отец пораньше уходил с работы; он приходил на все игры Джейкоба, и мы семьей наблюдали за его игрой.

Я размахивала плакатами с надписью «Вперед, Джейкоб!». Я рисовала на них № 4, его номер, фломастерами и украшала их разноцветными блестками. Иногда на плакатах красовалась надпись «Я люблю № 4». Иногда они уточняли: «Я люблю № 4 (это мой брат)».

Во время игры я ходила вокруг поля, срывая лютики, показывая всем матерям свои плакаты, а у самых красивых просила одолжить губную помаду. Мамочки всегда смеялись, вынимали помаду из своих сумочек и давали ее мне, и еще больше и сильнее смеялись, когда я намазывала ею свой крошечный рот.

Мама постоянно волновалась о моей самооценке. Она всегда боялась, что безобидные высказывания отца или братьев подорвут мою самооценку. Когда отец говорил: «Дебби, замолчи на минутку», и я замолкала, мама волновалась.

«Брюс, – говорила она, – позволь Дебби рассказать свою историю до конца». Она поворачивалась ко мне и говорила: «Это очень-очень хороший рассказ», не важно, о чем я говорила. Затем, в моем присутствии, она беседовала с отцом о моей неустойчивой самооценке: «Самооценка так важна для нее».

Моей маме выпало на долю расти в куда более суровых условиях. Она рассказывала мне о том, как ее мама, моя бабушка Белл, диктовала ей, сколько квадратиков туалетной бумаги следует использовать; бабушка была очень экономной, она говорила, что дети тратят слишком много зубной пасты, набирают неверный номер телефона, что они неблагодарны и разрушают ее жизнь.