Джанет Уинтерсон

Разрыв во времени. Пересказ «Зимней сказки» Уильяма Шекспира

Посвящается Рут Ренделл 1930—2015

Прожив полвека, понимаем с удивлением и ощущением убийственной свободы: все то, что замышляли мы и не сбылось, на самом деле не могло осуществиться – и надо постараться сделать лучше.

    «Городу Шеридану» Роберт Лоуэлл

Jeanette Winterson

THE GAP OF TIME

Copyright © 2015 by Jeanette Winterson First published as The Winter’s Tale by Jeanette Winterson. The Author has asserted the right to be identified as the author of the Work.

Перевод с английского Т. Покидаевой

Дизайн серии и оформление переплета: Александр Кудрявцев, студия графического дизайна «FOLD & SPINE»

© Покидаева Т., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Оригинал

Место действия. Пьеса начинается на Сицилии, одном из многих вымышленных шекспировских островов.

Время действия. Вымышленное.

Сюжет. Поликсен, король Богемии, уже девять месяцев гостит у своего друга детства Леонта, короля Сицилии. Поликсен надумал вернуться домой. Леонт пытается уговорить друга остаться еще ненадолго, но тот не поддается на уговоры.

Гермиона, беременная супруга Леонта, тоже просит Поликсена остаться, и он соглашается.

Леонт вдруг вбивает себе в голову, что Гермиона изменяет ему с Поликсеном и что ребенок, которого она носит под сердцем, Поликсенов.

Леонт вызывает к себе Камилло, знатного сицилийского вельможу, и велит ему отравить Поликсена. Однако Камилло не выполняет приказ и предупреждает Поликсена, что Леонт вознамерился его убить. Поликсен бежит с Сицилии. Камилло бежит вместе с ним.

Узнав об этом, Леонт впадает в ярость и публично обвиняет жену в измене. Он бросает ее в темницу, не слушая возражений придворных, и особенно – знатной дамы Паулины, единственной, кто нашел в себе мужество открыто противостоять самодуру Леонту.

Леонт взбешен тем, что никто не верит его безумным обвинениям в адрес жены, и, опасаясь, как бы его не назвали тираном, посылает гонца к Дельфийскому оракулу.

Тем временем Гермиона рожает девочку. Леонт не признает ее своей дочерью и повелевает умертвить младенца.

Паулина приносит дитя Леонту в надежде, что его сердце смягчится, когда он увидит малышку. Однако Леонт разъяряется еще пуще и грозится выбить ребенку мозги. Но Паулину не так легко запугать, и Леонт соглашается, чтобы ребенка увезли с острова и бросили где-нибудь на произвол судьбы. Об этом должен позаботиться Антигон, муж Паулины.

Антигон уезжает. Леонт приводит Гермиону в суд, где всячески ее унижает. Но чем больше он оскорбляет жену, тем с большим достоинством отвечает она на его сумасшедшие обвинения.

В разгар потешного суда входит гонец с прорицанием от оракула. Дельфийский оракул называет Леонта ревнивым тираном и утверждает, что Гермиона и Поликсен невиновны и новорожденное дитя тоже невиновно, и у Леонта не будет наследника, пока он не отыщет ребенка.

Леонт снова впадает в ярость и называет оракула лжецом. В ту же минуту приходит известие, что единственный сын Леонта, юный Мамиллий, умер.

Гермиона падает без чувств. Леонт раскаивается, но уже поздно.

Королева мертва.

Место действия. Богемия. В настоящее время входит в состав Чехии. Выхода к морю там никогда не было.

Сюжет. Антигон оставляет маленькую Пердиту на берегу Богемии, вместе с деньгами и несколькими памятными вещами – знаками ее королевского происхождения, – и спешит вернуться на корабль, пока не начался шторм. Его корабль идет ко дну. Сам Антигон погибает. Его смерть обозначает ремарка, наверное, самая знаменитая за всю историю театра: Убегает, преследуемый медведем.

Местный бродяга Автолик все замечает, но не делает ничего, разве что совершает пару-тройку карманных краж. Пердиту находят бедный пастух и его полоумный сын по прозвищу Клоун. Пожалев брошенного ребенка, они забирают девочку себе.

Время действия. Шестнадцать лет спустя.

Принц Флоризель, сын Поликсена, влюбляется в Пердиту. Он думает, что она – дочь пастуха.

В селении проходит праздник по случаю стрижки овец. Наш пастух и его сын Клоун теперь богаты благодаря деньгам, найденным вместе с Пердитой.

Флоризель притворяется обыкновенным парнем, совсем не принцем. В порыве страсти он просит Пердиту стать его женой и приглашает в свидетели двух пожилых незнакомцев.

Как вскоре выяснится, незнакомцы – это переодетые Поликсен и Камилло.

Пока Пердита и Флоризель признаются друг другу в любви, бродяга Автолик шарит по чужим карманам, врет напропалую и развлекается на празднике.

Автолик – самый приятный из всех злодеев Шекспира: предприимчивый, неунывающий, остроумный. По сути, он никому не желает зла.

Клоун развлекает своих подружек-пастушек Мопсу и Доркас, старый пастух поздравляет всех с праздником. И тут Поликсен объявляет, кто он такой на самом деле, и грозит смертью всем присутствующим.

Преисполненный ярости, он приказывает Флоризелю забыть о Пердите. Камилло видит, что у него появился шанс возвратиться домой. Он предлагает Флоризелю и Пердите бежать на Силицию. Те соглашаются и уезжают.

Следом за ними едут старый пастух, Клоун и Автолик.

Место действия. Сицилия.

Время действия. Стремительное настоящее.

Сюжет. Флоризель и Пердита прибывают ко двору Леонта. Царя влечет к юной красавице, но вскоре он узнает, что она – его дочь, как только Пастух и Клоун предъявляют ему содержимое сундучка, найденного вместе с ребенком.

Поликсен, бросившийся в погоню за беглецами, мирится с Леонтом и Флоризелем. Конец уже близко. Паулина приглашает всех к себе домой полюбоваться на мраморную статую Гермионы. Статуя стоит как живая, и Леонт бросается к ней, чтобы поцеловать, но Паулина предупреждает его и предлагает убрать статую. В конце пьесы, безо всякого объяснения, предупреждения или психологического обоснования, наши герои устремляются в новую жизнь, обретенную после «разрыва во времени», когда они пребывали в разлуке. Что ждет их дальше? Время покажет.

Кавер-версия

Действие первое

Новый месяц

Сегодня ночью случилось странное.

Я шел с работы домой, ночь была жаркой, гнетущей, как всегда и бывает в это время года, когда кожа вечно лоснится от пота, а рубашка не высыхает ни на секунду. Я весь вечер играл на пианино в баре, где в то время работал, и никто не желал уходить, и пришлось задержаться там дольше обычного. Сын обещал, что заедет за мной на машине, но не заехал.

Я шел с работы домой. Было, наверное, около двух часов ночи, и бутылка с холодным пивом нагревалась у меня в руке. Я знаю, распитие спиртного на улице запрещено, но я подумал, какого черта, человек вкалывал без перерыва девять часов, подавал выпивку, когда в баре было затишье, и играл на пианино, когда в баре было полно народу. Под живую музыку люди пьют больше, это факт.

Я шел с работы домой, когда небо разломилось надвое и дождь обрушился ледяным градом. Это и был град. Градины размером с мячик для гольфа, твердые, как резиновые мячи. Улица впитала в себя весь жар этого дня, этой недели, этого месяца, этого лета. Градины падали на землю, словно кубики льда – во фритюрницу. Как будто буря рвалась вверх с земли, а не низвергалась с небес. Я мчался сквозь ледяную шрапнель, мелкими перебежками от подъезда к подъезду, и не видел своих ног сквозь шипящий пар. На крыльце церкви я остановился передохнуть на минутку. Внизу бурлила и пузырилась белая пена. Я промок до нитки. Деньги у меня в кармане слиплись друг с другом, мокрые волосы облепили голову. Я смахнул с глаз капли дождя. Слезы дождя. Моя жена умерла год назад. Без толку прятаться. Лучше скорее добраться до дома. Я решил срезать путь. Обычно я не хожу той дорогой. Из-за «окна жизни».

Приемник для новорожденных, от которых отказались родители, установили в больнице около года назад. Я наблюдал за строителями каждый день, когда навещал жену. Я видел, как заливали бетонную оболочку, видел, как устанавливали стальную коробку и самоблокирующуюся дверцу со стеклянным окошком, как туда проводили тепло, свет и сигнализацию. Один из строителей отказался работать. Считал, что это неправильно, аморально. Знак времени. Впрочем, у времени столько знаков, что если вычитывать их все, можно запросто умереть от разрыва сердца.

В «окне жизни» тепло, безопасно. Когда внутрь кладут ребенка, дверца закрывается и блокируется, в больнице звенит звонок, и очень скоро кто-то из медсестер спускается за малышом, но не прямо сразу, а так, чтобы у матери было время уйти. Перекресток буквально в двух шагах. Завернула за угол – и все, ее нет.

Однажды я видел такое. Я побежал следом за женщиной. Я крикнул ей:

– Подождите!

Она обернулась и посмотрела на меня. Одна секунда из тех секунд, которыми держится мир. Но она миновала, время двинулось дальше, и женщина ушла прочь.

Я вернулся к приемнику. Он был пуст. Через несколько дней умерла моя жена. Поэтому я не хожу домой той дорогой.

У «окон жизни» есть своя история. Разве не у всего есть история? Думаешь, что живешь в настоящем, но прошлое не отступает. Оно всегда за спиной, словно тень.

Я немного изучил вопрос. В Европе, в Средние века, когда бы они там ни были, тоже существовали приемники для брошенных младенцев. Их называли «колесами подкидышей»: круглые окна в монастырях, куда можно было засунуть младенца и сбежать, уповая на Божью милость.

А еще можно было оставить младенца в лесу, на воспитание волкам или собакам. Оставить младенца без имени, но с чем-то, с чего начнется история.

Машина проносится мимо. Меня обдает водой из канавы, как будто мне мало. Как будто я и так не промок насквозь. Вот урод! Подъезжает другая машина. Это мой сын, Кло. Я забираюсь внутрь. Он вручает мне полотенце, я вытираю лицо, благодарный и внезапно измученный.

Мы проезжаем пару кварталов. В машине играет радио. Прогноз погоды. Суперлуние. Высокий прилив, волнение на море. Река выходит из берегов. Без необходимости не выходите на улицу. Сидите дома. Это не ураган «Катрина», но и не лучшая ночь для прогулок. Машины, припаркованные у тротуара, утонули в воде до середины колес.

И тут мы видим…

Впереди – черный «БМВ» шестой серии, врезавшийся в стену капотом. Обе двери открыты, и с водительской стороны, и с пассажирской. Впилившись в багажник «БМВ», стоит маленькая машина, явно не из дорогих. Два парня в низко надвинутых капюшонах бьют человека, лежащего на земле. Мой сын жмет на клаксон, едет прямо на них, опускает стекло и кричит: «КАКОГО ХРЕНА?! КАКОГО ХРЕНА?!» Нашу машину резко заносит: один из парней в капюшоне выстрелил нам в переднюю шину. Сын выворачивает руль, машина с глухим стуком ударяется о бордюр у тротуара. Капюшоны запрыгивают в «БМВ» и уносятся прочь, отпихнув маленькую машинку через всю улицу. Избитый мужчина лежит на земле. На вид лет шестидесяти. В хорошем, добротном костюме. Мужчина истекает кровью. Дождь смывает кровь с его лица. Он что-то говорит. Я опускаюсь рядом с ним на колени. Его глаза широко распахнуты. Он мертв.

Сын глядит на меня – я его отец: что нам делать? Где-то уже завывает сирена, далеко-далеко, словно на другой планете.

– Не трогай его, – говорю я сыну. – Разворачивайся и поедем.

– Надо дождаться полицию.

Я качаю головой.

Со спущенной шиной мы кое-как доезжаем до угла, заворачиваем и медленно едем по улице мимо больницы. «Скорая помощь» выруливает с больничного двора.

– Надо поменять колесо.

– Заезжай на больничную стоянку.

– Надо сказать полицейским о том, что мы видели.

– Он мертв.

Сын заглушает мотор и идет за инструментами в багажнике, чтобы поменять колесо. Я сижу на промокшем сиденье. В больничных окнах горит свет. Я ненавижу эту больницу. Точно так же я сидел в машине, когда умерла жена. Смотрел сквозь лобовое стекло и не видел вообще ничего. Прошел целый день, наступила ночь, и ничего не изменилось, потому что изменилось все.

Я выхожу из машины. Помогаю сыну снять колесо. Он уже достал из багажника запаску. Я запускаю пальцы в раскуроченную резину убитой шины и достаю пулю. Только этого нам не хватало. Я бросаю ее в водосток на краю тротуара.

И вот тогда я вижу свет.

«Окно жизни» освещено.

Почему-то я знаю, что тут все связано: «БМВ», маленькая машина, мертвый мужчина, ребенок.

Потому что там есть ребенок.

Я иду к «окну жизни», словно в замедленной съемке. Ребенок спит, сосет пальчик. За ним еще не пришли. Почему никто не пришел за ребенком?

Я вдруг понимаю, почти безотчетно, что у меня в руках монтировка. Почти безотчетно открываю дверцу. Это несложно. Я беру ребенка на руки, и он весь светится, как звезда. Она светится, как звезда.

Пребудь со мной, уж меркнет свет дневной,
Густеет мрак. Господь, пребудь со мной!
Когда лишусь опоры я земной,
О Бог всесильный, Ты пребудь со мной.[1 — «Пребудь со мной» (Abide with Me) – христианский гимн, сочиненный Генри Фрэнсисом Лайтом (1793–1847) в 1847 г., за три недели до смерти. Перевод И. М. Бессмертной]

Сегодня утром церковь переполнена. Нас собралось около двух тысяч. Наводнение никому не помешало прийти. Пастор говорит: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее»[2 — Песнь Песней 8:7.].

Это из Песни Песней царя Соломона. Мы поем то, что знаем.

Церковь Божественного Завета начиналась с лачуги, выросла в большой дом, а потом – в небольшой городок. В основном сюда ходят черные. Но и белые тоже. Белым труднее поверить в то, что у них есть, во что верить. Они цепляются за конкретику вроде семи дней Творения или воскресения Христа. Меня самого эти вопросы не мучают. Если Бога нет, то после смерти мне хуже не будет. Я просто умру. Если Бог есть… Да, я слышу, как вы говорите: «И где он, твой Бог?»