Лорен Грофф

Судьбы и фурии

Бестселлер THE NEW YORK TIMES

Лучшая книга года по версии AMAZON

Любимая книга президента США Барака Обамы в 2015 году

Выбор года THE WASHINGTON POST, National Public Radio, TIME, THE SEATTLE TIMES, MINNEAPOLIS STAR-TRIBUNE, SLATE, LIBRARY JOURNAL, KIRKUS

Номер 1 в рейтинге Indie Next List

Вошла в шорт-лист National Book Award

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию: Groff L. Fates and Furies: A Novel / Lauren Groff. – New York: Riverhead Books, 2015. – 400 p.

© Lauren Groff, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

* * *

Посвящается Клэю

[Разумеется]

Судьбы

1

ПЛОТНЫЙ ЗАНАВЕС ДОЖДЯ УПАЛ И ЗАКРЫЛ НЕБО.

Чайки исчезли, океан затих, а уютные огни домашних очагов над водой угасли.

По пляжу шли двое: девушка, стройная и высокая, одетая в зеленое бикини, хотя конец весны в Мейне выдался довольно холодным, и парень, плечистый, привлекательный, полный энергии столь притягательной, что, почувствовав ее однажды, уже невозможно было оторвать от него взгляд.

Это были они.

Лотто и Матильда.

На минуту они остановились, разглядывая причудливые рисунки, оставленные приливом на песке, а затем Лотто обхватил ладонями лицо Матильды и поцеловал ее бледные губы. Он готов был умереть от счастья. Лотто представлял себе, как море внезапно вспенивается, слизывает их плоть с берега и на большой глубине пережевывает их кости коралловыми зубами. Возможно, это странно, но, если бы в тот жуткий миг Матильда была рядом с ним, он был бы не против даже утонуть. Такая эмоциональность простительна: ему всего двадцать два, и этим утром они с Матильдой тайно поженились.

Ее ладони скользнули вниз по его спине и забрались под плавки, обжигая кожу, затем Матильда резко отстранилась. Они поднялись вверх по дюне, поросшей морским горошком, к песчаной насыпи, туда, где ветер не смог бы достать их и где они могли бы согреться.

Лотто снял с нее лифчик. Посиневшая от холода кожа девушки тут же покрылась мурашками, а соски заострились. Песок больно царапал его колени, но сейчас это не имело значения. Весь мир сузился до ее губ и рук. Он обхватил ее бедра, прижимая их как можно сильнее, и подмял ее под себя, согревая и окутывая теплом до тех пор, пока она не перестала дрожать. Его спина выгнулась, а ее содранные колени поднялись вверх. В этот миг все чувства Лотто сплелись в необъяснимом, безмолвном и огромном порыве… Чего?

Он хотел ее.

В нее.

Хотел бы вечно нежиться в ее тепле. Люди исчезали из его жизни один за другим, словно падающие друг за дружкой костяшки домино.

С каждым новым движением Лотто обнимал ее все крепче, чтобы и она вдруг не исчезла и не бросила его, как все они. Как бы он хотел провести с ней на этом пляже всю жизнь, до тех пор пока они не превратятся в пару сморщенных, как грецкий орех, старичков, вроде тех, что занимаются по утрам спортивной ходьбой. В будущем, в глубокой-глубокой старости, он точно так же будет увлекать ее в дюны и развлекаться с ее пластиковыми бедрами. А может, к тому времени и всякими бионическими конечностями, которые придут на смену ее хрупким птичьим косточкам. Роботы-дроны будут парить над ними в небе, ослепляя своим светом и выкрикивая: «Развратники! Развратники!» И в конце концов они пристыжено сбегут.

Как бы Лотто хотел, чтобы эти минуты длились вечно.

Он зажмурился.

Ее ресницы, касающиеся его щеки, ноги, обхватывающие за пояс, – считай, официальная подпись под тем ужасным поступком, который они совершили сегодня.

Все знают, что брак – это навсегда.

[Лотто планировал, что их первый раз будет другим, что он случится в большой кровати, как и должно. Он мог бы снять для этого пляжный домик Сэмюеля, где проводил почти каждое лето с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Лотто до сих пор помнил, что ключ от него спрятан под черепашьим панцирем в саду. В этом домике все повсюду была «шотландка» и запылившаяся керамическая посуда. Они могли бы сделать это в гостевой комнате, в окна которой постоянно льется свет маяка. Из этих окон хорошо виден скалистый пляж внизу. Именно там, в представлении Лотто, и должен был случиться его первый секс с той самой девушкой, которую ему удастся окольцевать. Но Матильда настояла на «пленэре» – и оказалась права. Она всегда была права. Ему еще только предстояло в этом убедиться.]

Все закончилось даже слишком быстро. Матильда вскрикнула, и чайки взмыли в небо, скрываясь в низко нависших облаках. Позже она покажет ему след, который оставила на ее восьмом позвонке раковина мидии, лежащая в песке, в который Лотто вбивал Матильду снова, снова и снова. Но в тот момент они смеялись и прижимались друг к другу так крепко, что им казалось, будто его смех вырывается из ее груди, а ее – срывается с его губ.

Лотто целовал ее скулы, ключицу и нежную белизну запястья, испещренного голубыми прожилками вен.

Он думал, что одного раза будет вполне достаточно, чтобы унять их голод, но оказалось – нет. Где конец – там и начало.

– Моя жена, – произнес он. – Моя.

Теперь ему уже хотелось не просто взять ее. Ему хотелось проглотить ее. Поглотить целиком.

– О! – отозвалась Матильда. – Ну конечно. Ведь я вещь. Имущество. Моя королевская семья продала меня за несколько мулов и корзинку масла.

– Мне нравится твоя корзинка, – сказал Лотто. – И теперь она моя. Такая соленая. И сладкая.

– Стой, – сказала она. Ее смущенная улыбка, уже ставшая привычной для него, вдруг исчезла, и Лотто слегка растерялся. – Давай договоримся: никто никому не принадлежит. Теперь мы нечто большее. Новое.

Лотто задумчиво посмотрел на нее, а потом ласково укусил за кончик носа. Он так сильно и страстно полюбил ее за эти короткие две недели, что она стала казаться ему хрупкой и прозрачной, как стекло. Он видел ее насквозь, все ее чувства были как на ладони. Именно поэтому ему следовало быть очень и очень осторожным, ведь стекло такое хрупкое…

– Ты права, – сказал он, размышляя о том, насколько глубока, крепка и надежна их связь.

Даже сейчас они прижимались друг к дружке так сильно, что и воздух не мог проникнуть между их разгоряченными, но уже остывающими телами. И все же кое-кто третий просочился между ними. И это был их брак.

2

ОНИ ПОДНЯЛИСЬ ПО КАМНЯМ К ДОМИКУ, светящиеся окна которого прокладывали им путь в сумерках.

Лотто лучился от счастья, его переполняли чувства, но Матильда была тиха и насторожена. Теперь они были союзом, двумя половинами единого целого. Не трудно догадаться, что из них двоих именно Лотто был лучшей, ведущей стороной. Но теперь его мир вертелся вокруг Матильды, и все, чем он жил до этого, сосредоточилось на ней. К счастью, жизнь подготовила его к появлению этой девушки. Если бы ни это, сейчас не было бы никаких «их».

Морось, сыплющаяся с неба, внезапно превратилась в дождевые капли, и оставшуюся часть пляжа они пересекали уже бегом.

[Оставим их пока здесь. Запомним именно такими: стройными и юными, бегущими в тепло сквозь мрак, по холодному песку и камням. Мы еще вернемся к ним.

Ведь именно Лотто – наша сияющая звезда.]

ЛОТТО ЛЮБИЛ РАССКАЗЫВАТЬ ИСТОРИИ.

Больше всего он любил рассказывать о том, что родился в самом сердце урагана.

[Лотто с самого рождения отличался уникальной способностью выбирать самый неподходящий момент.]

В те дни его мать была хороша собой, а отец – жив. На дворе стояло лето поздних шестидесятых. Его семья жила в Хэмлине, штат Флорида. Их плантация была еще совсем новой, такой новой, что с мебели не успели снять ценники, а ставни на окнах не были привинчены как следует и ужасно грохотали при первых признаках бури.

Когда родился Лотто, в дождливом небе на мгновение показалось солнце.

Дождевые капли срывались с листвы апельсиновых деревьев. Пять акров территории, принадлежавшей его семье, занимала фабрика по производству минеральной воды. А в холле хозяйского дома две горничные, повар, управляющий и садовник прислушивались к звукам, доносившимся из-за деревянной двери. Антуанетта, мать Лотто, тонула и металась в простынях, пока огромный Гавейн, будущий отец, придерживал ее разгоряченную голову. Тетушка Лотто, Салли, принимала роды. И вот Лотто наконец появился на свет: маленький гоблиненок с длинными конечностями, большими кистями рук и ступнями.

Гавейн поднес его к свету, льющемуся из окна. Снаружи снова поднялся ветер, и дубы отмахивались от него своими гигантскими лапищами. Гавейн всхлипнул. В тот миг его жизнь достигла своего апогея.

– А вот и Гавейн-младший, – произнес он.

Однако Антуанетта, выполнившая всю тяжелую работу и уже успевшая перенести на сына часть той огромной любви, что питала к мужу, воспротивилась.

– Ну уж нет, – сказала она, вспомнив вдруг их первое свидание с Гавейном: краповый вельвет в кинотеатре и фильм «Камелот», – его будут звать Ланселот.

Антуанетта Саттервайт относилась к себе с юмором и была совсем не против, чтобы ее окружали рыцари.

Перед самым началом бури к ним приехал доктор, чтобы наложить роженице швы. Салли тем временем умащивала оливковым маслом кожу младенца и чувствовала себя так, словно держит в руках собственное бьющееся сердце.

– Ланселот, – прошептала она. – Ну и имечко! Мальчишки тебя побьют, это уж точно. Но ты не бойся. Я позабочусь, чтобы все называли тебя Лотто!

И с ее легкой руки все действительно стали звать его Лотто.

РЕБЕНОК ТРЕБОВАЛ ЖЕРТВ.

После родов тело Антуанетты расплылось, а грудь обвисла. Естественное вскармливание оказалось явно не самой удачной идеей. Но в тот момент, когда малыш Лотто впервые улыбнулся ей и она увидела на его щечках свои собственные очаровательные ямочки, тут же его простила. Какое счастье, что красотой он пошел в нее! Семья ее мужа, все эти типичные обитатели Флориды, не были сборищем писаных красавцев.

Все они были саквояжниками, потомками коренных Тимукуа, в крови которых смешались испанцы, шотландцы и беглые рабы. Большинство из них выглядели как подгоревшее печенье. Салли была скуластой и костлявой, Гавейн – лохматым, огромным и немногословным. В Хэмлине люди подшучивали над ним, говоря, что он человек лишь наполовину, а на самом деле – отпрыск медведя, подкараулившего его мать, когда она возвращалась домой. Антуанетта привыкла к милым напомаженным ухажерам и шумным богачам. Даже будучи уже целый год замужем, она все равно приходила в жуткое волнение, когда ее муж входил к ней среди ночи. После она шла за ним в душ прямо в одежде, словно в трансе. Антуанетта выросла в Нью-Гэмпшире, и детство у нее было несладким: пять младших сестер и сквозняки, такие жуткие, что по утрам ей постоянно казалось, что она умрет раньше, чем успеет одеться. Коробки с потерявшимися пуговицами и холодные батареи, жареная картошка на завтрак, обед и ужин.

Однажды Антуанетта ехала на поезде в Смит, и в тот день ей было не суждено сойти на своей остановке. На сиденье позади нее лежал журнал, раскрытый на фотографиях с видами Флориды. Она увидела деревья, гнущиеся под весом золотых плодов, солнце, другую, роскошную жизнь. Жару. А еще – женщин в костюмах русалок, плещущихся в зеленой лагуне.

Это был знак свыше.

Антуанетта доехала до конечной станции и потратила остаток денег на билет до Вики-Вачи.

Когда она вошла в офис и менеджер увидел ее золотисто-рыжие волосы до талии и волнующие изгибы тела, он тут же взял ее в шоу.

Один из парадоксов русалочьих будней: чем безмятежнее она должна выглядеть, тем тяжелее работать. Ламантины расчесывали ее волосы, в которых резвились маленькие голубые рыбешки, а сама Антуанетта томно и ослепительно улыбалась, но вода, в которой она плавала, была холодной, всего двадцать три градуса, течение – сильным, а от того, как хорошо она умела задерживать дыхание, зависело, плавает она или уже тонет.

Тоннель, по которому русалки приплывали в бассейн, был темным и длинным. Спускаясь по нему, можно было зацепиться волосами и лишиться скальпа. Антуанетта не видела зрителей сквозь толстое стекло, но всегда чувствовала их взгляды. Ей нравилось подогревать их интерес и веру в то, что она – настоящая русалка. Но иногда, когда Антуанетта коварно усмехалась им, она становилась похожа не на Русалочку, какой должна была быть, а на ведьму, отобравшую у бедняжки речь, хвост и дом, где она могла бы жить долго и счастливо.

В такие минуты она превращалась в сирену, одну из тех, что увлекают моряков своими песнями и заставляют их суда разбиваться о скалы, а после мрачно наблюдают за тем, как бедняги канут в пучине.

Время от времени ее приглашали в различные бунгало, где она встречалась с актерами телевидения, комиками, игроками в бейсбол, а один раз – с манерным певцом, который через пару лет превратился в звезду кинематографа. Они все давали ей обещания, но никогда их не выполняли. Ей не преподносили дары, и директора не приглашали ее поговорить тет-а-тет.

В конце концов настал миг, когда она поняла, что пора посмотреть правде в глаза: ей никогда не стать владелицей дома в Беверли-Хиллз. Ей перевалило за тридцать. Тридцать два. Тридцать пять? Задувая свечки, она понимала, что уже не старлетка. Все, что ждало впереди, – те же танцы в холодной воде.