Алексей Осадчук

Зазеркалье. Проект «Работяга»

Моей ненаглядной супруге…

Глава 1

– Понимаете ли, Олег Иванович, наш банк не видит в вас потенциального плательщика, – клерк с фальшивым сочувствием смотрит в глаза. По круглой гладко выбритой щеке стекает капелька пота. Пухлые розовые губы делано растянуты в угодливой улыбке. Девственно белая ладошка, вероятно, ничего тяжелее вилки не державшая, то и дело поправляет широкий узел галстука. Наличие костяшек на кулачке не просматривается даже в сжатом состоянии.

– Я разве не аккуратен в платежах?

На счету всегда есть сумма, мы с женой называем ее «последним патроном», что бы ни случилось, эти деньги должны БЫТЬ. Первый день месяца – кровь из носа, но банк получит свое.

– Что вы! – пухлые ладошки взметнулись вверх. – Каждому бы клиенту такую пунктуальность.

– Так в чем же дело? – указательным пальцем дотрагиваюсь до переносицы, пытаясь поправить несуществующие очки.

Привычка. Очкам пришел конец две недели назад. Я в тот день упал в обморок. Впервые в своей жизни. Нет, я не болен. Врач сказал, истощение организма. Нервная система расшатана. Бессонница. Есть от чего. А то, что очки разбил… Жаль, конечно, но что поделаешь. Теперь приходиться постоянно щуриться. На покупку новых лишних денег нет. Все уходит на лечение дочери…

– Понимаете, ту сумму, что вы просите, плюс то, что вы уже нам должны, вам не вернуть. Даже имей вы еще три жизни в запасе… Недвижимости у вас уже больше нет. Родственников-поручителей тоже нет. Зарплата ниже среднего. Супруга, простите, безработная…

Пушистый клерк вдруг осекся и густо покраснел. Видимо, что-то недоброе промелькнуло в моих глазах. Я глубоко вздохнул, успокаиваясь… Отвел глаза.

Мне сейчас только не хватало сорваться и все испортить… Этот кредит для нас очень важен. Вернее, для моей дочери.

Все началось с еле слышимых шумов в сердце. Врач тогда успокаивал, мол, в три года это вполне допустимо. Перерастет. Не переросла… Кристине шесть, и ее, уже второе, сердце умирает… Родное сгорело буквально за год.

Деньги на пересадку собрали быстро. Продали квартиру и домик в деревне. Тихо, чтобы нас никто не видел, прыгали от счастья, когда узнали, что есть донорское сердце. Может быть, кто-то меня осудит. Ведь раз есть сердце, значит, чей-то ребенок умер. Тот, кто не сидел у кровати умирающей дочери, меня никогда не поймет. Мне вообще плевать на осуждение и мнение других людей. Главное, чтобы Кристина жила…

Операцию делали в Германии. Топ-клиника, врачи-профи. Доктор уверил, если сердце приживется – девочка будет жить долго и счастливо. И мы, со слезами счастья на глазах, поверили. На протяжении всего года наша вера постепенно росла, пускала корни. Криста окрепла, уже перестала задыхаться. Ногти не синели. Она у меня сильная! Доктора твердили, молодой организм победит болезнь… Но беда вернулась…

Хроническое отторжение… Как нам объяснили, проблема в крови.

Моему ребенку имплантировали полный протез сердца. С десятикилограммовым аккумулятором, который приходилось подзаряжать каждые двенадцать часов. Нам говорили, что это устройство – прорыв в медицине. Временная мера. Пока не найдется другое донорское сердце… Если найдется…

Мы ждали неделю, а потом к нам пришел доктор Клаус. Он объяснил, что мы находимся в так называемом «списке риска». Другими словами, нас внесли в «черный список»… Организм Кристины не принял первое донорское сердце, чем опустил нашу фамилию в самый конец очереди на трансплантацию.

Я помню боль и слезы в глазах Светы, моей жены. Ее взгляд говорил: «Неужели это все?» Бледные губы автоматически подсчитывают число экстрасистол достаточно громко тикающего протеза в груди Кристины. Нас предупреждали: пациенты, перенесшие подобные хирургические операции, подвержены психопатологическому синдрому. Но в нашем случае Кристина абсолютно нормально воспринимала легкую вибрацию и тиканье протеза. Еще пыталась шутить, мол, у нее бомба в груди. А вот Света «заразилась». Не проходило и получаса, чтобы она не проверила зарядку аккумулятора, соединение проводов. Она почти не спала по ночам, слушая биение механического сердца. И уже под утро, когда появлялся медперсонал, под шум телевизора, она забывалась в беспокойном сне, положив ладонь на грудь дочери.

Закончив объяснения, доктор Клаус не спешил уходить. Неужели есть надежда? Мы оба подобрались, словно две гиены, готовые к прыжку. Он начал говорить. С каждым словом взгляд жены прояснялся. Оказалось, в одной из лабораторий Японии два года назад в ходе удачного эксперимента было выращено настоящее живое сердце и, что очень важно, именно в этой клинике в Германии, именно доктором Клаусом, успешно имплантировано. За основу бралось ДНК пациента, в нашем случае – идеальный выход.

Японцы совершили чудо. Именно то чудо, в котором мы нуждались… Доктор еще долго говорил, расписывая весь процесс. А мы умиленно слушали его, уже представляя, как выздоровеет наша малышка…

На землю мы опустились, когда пошла речь о деньгах. Доктор Клаус уже связывался с японцами. От стадии «зародыша» до полноценного органа процесс длился примерно два месяца, плюс-минус неделя. Суммируя цену за услуги лаборатории, пересылку, операцию, а также срок пребывания здесь в клинике, ну и налоги, куда без них, выходила сумма в двести двадцать тысяч евро. И это с учетом скидок, как от японской лаборатории, так и от берлинской клиники. Кстати, позднее ознакомившись с прайс-листом, я обнаружил, что немцы и японцы делили прибыль практически пополам. Выходило, что вырастить сердце стоило самую малость дороже, чем его имплантировать.

Были ли мы в шоке, услышав цену? Честно скажу – нет. Мы были счастливы. Когда герр Клаус ушел, деликатно давая нам время на обдумывание, мы крепко обнялись и расплакались. В тот момент не хотелось ломать голову, где достать столько денег. Нет. Мы думали о другом. Наша девочка будет жить! Не с куском железа в груди, тикающим, словно замедленная бомба. Не прикованная к постели, а с настоящим живым сердцем! Она будет жить!

Мы подписали контракт с немцами о полном больничном содержании. Японцам были отосланы образцы ДНК, но процесс они согласились запустить только после денежного перевода в тридцать пять тысяч евро. Хотели пятьдесят, но немцы помогли договориться. Итак, как только на счет лаборатории поступят средства, сердце начнет расти…

Подписав все бумаги и попрощавшись с семьей, я вылетел на родину. Окрыленный надеждой.

Света осталась в Германии в клинике. Денег у нас осталось ровно на три недели содержания. Надо было спешить…

– Олег Иванович! Олег Иванович! Что с вами? Вам плохо? – плюшевый клерк несмело коснулся моей руки.

Я вздрогнул от неожиданности. Клерк, по-женски отдернул пухлую руку.

– А?.. Что?

– Мне показалось, что вам нехорошо.

– Э-хех… – я прищурился, вчитываясь в табличку на столе, – Антон Семенович, если бы вы знали, как мне нехорошо… Ну да ладно.

Вставая со стула, я хлопнул ладонями по коленям.

– Пойду я.

– Всего вам доброго, – промямлил клерк мне в спину.

Выходя из кабинета, обратил внимание на разноцветный рекламный постер. Прищурился. Улыбающиеся лица, средневековые наряды. Читать не стал. Не до того.

Уже на выходе из банка, когда придерживал дверь, пропуская вперед полную женщину, услышал свое имя.

– Олег Иванович! Олег Иванович!

– А-а-а, Виталий Андреевич! Здравствуйте.

Шантарский Виталий Андреевич, директор банка, стоял на пороге своего кабинета и приветливо улыбался. Породистое лицо, седина на висках, дорогой костюм и туфли. Все говорило о том, что этот сорокапятилетний мужчина, атлетического, несмотря на возраст, телосложения вполне доволен своей жизнью.

Я вздохнул. Надо вернуться. Вдруг Шантарский поможет…

После короткого приветствия Виталий Андреевич распахнул двери, пропуская меня в кабинет:

– Проходите, присаживайтесь.

Холеная рука директора вытянулась в приглашающем жесте. Глухо звякнул браслет золотых часов.

– Кофе?

– Воды, если можно, – ответил я, лихорадочно подбирая аргументы в предстоящем разговоре.

Прикрывая дверь, Шантарский обратился к секретарше:

– Дарья Филипповна, будьте добры, мне кофе, а Олегу Ивановичу стакан воды.

Обогнув мой стул и дохнув запахом дорогого одеколона, Шантарский легко опустился в свое кресло. Живые голубые глаза печально смотрели на меня.

Почему-то ни на минуту не сомневаюсь – директору банка искренне жаль меня.

– Небось, уже успели обидеться? – улыбаясь, сказал он. – Представляю, что вы уже себе там придумали. Мол, отшить решил. Клерка подсунул.

– Что вы, Виталий Андреевич, – махнул я рукой. – И в мыслях не было. Вы человек занятой. Если директор будет к каждому клиенту выбегать…

– Надо будет – выбегу, – весело улыбаясь, ответил Шантарский. – Вон в кабинет к моим западным коллегам любой клиент может легко зайти. Слова никто не скажет. Это у нас тут средневековье процветает.

Я улыбнулся в ответ. Полностью согласен. Помню, как в Дрездене деньги в одном банке снимал. На моих глазах старушка, как ледокол, пересекла весь зал и без стука вошла в кабинет директора. Так тот даже подпрыгнул со своего места и услужливо пододвигал стульчик бабульке. Я было подумал, миллионерша какая-то. Какое… Потом объяснили, обычная пенсионерка…

Дверь открылась, и в кабинет вошла секретарша, неся на подносе маленькую чашечку кофе и мой стакан с водой.

– Благодарю, Дарья Филипповна, – сказал Шантарский.

– Спасибо, – присоединился я, беря стакан в руку.

– Кстати, никогда не видел, чтобы в Европе в рядовом филиале банка у директора была своя секретарша, да еще и кофе делала, – улыбаясь, продолжил тему Шантарский.

– Мне, признаться, тоже не приходилось, – согласился я.

Секунда на то, чтобы сделать первый глоток, и беседа продолжилась.

– Возвращаясь к моим словам, вынужден все-таки объясниться, – начал Шантарский. – Дело в том, что я всего как час назад прилетел из Мюнхена. Пока душ, завтрак, даже семью еще не видел. Сразу же на работу… Вижу, а вы уходите. Если бы не знал о вашей проблеме, может быть и не окликнул.

– Благодарю, мне льстит ваше внимание к моей скромной персоне.

– Каждый клиент для нас дорог.

Вот она гонка за всем европейским в своей красе. Как попугай, повторяет вдолбленные в подсознание западные слоганы. Вечные восклицания: «А вот на Западе!», «За рубежом все не так!» Хотел бы я тебя представить в ситуации с немецкой фрау. Не в той, которую ты сейчас сам по своей воле прокачиваешь. Эдакий барский жест. А вот именно в той ситуации, в которой оказался немец, «твой коллега», как ты сам выразился. Предполагаю, бабка вряд ли прорвалась бы сквозь заслон по имени Дарья Филипповна. Да и об обязанностях секретарш ты только для виду рассуждаешь. Привык ведь уже к сервису. Там, между прочим, шик в виде персонального секретаря положен лишь топ-директорам. Это я не понаслышке знаю. Пришлось поездить по миру и побывать в разных офисах, в том числе и банковских. Переводчики всем нужны, тем более такие профи, как я. А здесь чуть выбился в начальники – сразу секретарь с необъятными запасами кофе и коньяка. Ладно… Чего это я разошелся… Как бы не ляпнуть лишнего… Мне-то какое дело до всего этого? У меня другие цели.

– Благодарю, я тронут.

Шантарский самодовольно кивнул и продолжил:

– Итак, вам нужен кредит.

Я лишь кивнул. Ага, только что из Мюнхена. Как же… Думаешь, поверил? Ищи дураков. Сидел себе в кабинете и следил за нашим разговором. Только вот не понимаю, что тебе от меня нужно. По какому поводу столько внимания? Я ведь гол как сокол. Недвижимость вся распродана, а деньги потрачены…

– Да, – просто отвечаю я.

– Мой коллега наверняка уже все вам объяснил. Не так ли?

Киваю в ответ. Мы поменялись местами. Еще минуту назад я был готов просить и унижаться. Но все изменилось. Сейчас ему явно что-то было нужно от меня. Я расслабился, с меня нечего взять. Стало даже интересно…

– Мне искренне жаль, Олег Иванович, но мы люди зависимые, делаем то, что нам говорят.

Он многозначительно поднял указательный палец кверху.

– И, что, больше ничего нельзя сделать? – подыгрываю я.

Он пожимает плечами. Голубые холодные глаза смотрят в упор:

– Вот если бы у вас был поручитель…

Ах, вот оно что! Так, так… Ну-ка, ну-ка, продолжай… А вслух спрашиваю:

– За меня, кроме жены, никто поручиться не может…

– А как же ваш брат?

Все ясно с тобой.

– Мы чужие люди.

Брат – это только название. Мне было девять, когда отец бросил нас. Лишь спустя несколько десятков лет мы встретились с его сыном. Встреча не была теплой, да и холодной ее назвать нельзя. Она была никакой. Он нашел меня сам. Встретились, посмотрели друг на друга и расстались. Перед отъездом он сказал, что отец умер пятнадцать лет назад. Наша встреча была его последней волей… Вот и все… Интересно, откуда они знают о Глебе? Хотя не удивлен.

– Жаль, – разочарованно протянул Шантарский. – Мы располагаем сведениями, что у вашего брата дела идут в гору. Квартира в центре столицы, загородный дом. Его подпись в графе поручителя – и кредит у вас в кармане.

У меня вдруг что-то стрельнуло в голове. Первым порывом было броситься звонить. У меня был номер. Брат дал на всякий случай… Все так просто! Но потом словно ведро ледяной воды на голову опрокинули. Что-то не так… Что-то далеко не так… Неужели они думают, что я совсем идиот, или все-таки поставили на нашу безысходность?

– Простите, Виталий Андреевич. Этот вариант явно отпадает… Но все равно спасибо за заботу.

Шантарский разочарованно взглянул на меня и глубоко вздохнул. Обломал я вам весь кайф. А брату все равно позвоню, он должен знать об этом разговоре.