Елена Селестин

Москва-Таллинн. Беспошлинно

Но теперь, когда все так меняется, не пришло ли время перемениться и нам? Не пора ли развиться немного, постепенно взять на себя свою долю в труде любви?

    Р.М.Рильке. «Записки Мальте Лауридса Бригге»

1

– Фотографии, наверное, сделаны в середине восьмидесятых.

– Не помню, – слукавил Стас.

Точной была бы дата «1986».

– Таллинн выглядит так, будто в нем живет обида, – изрек Леха жалостливо.

Стас взял фотографии из рук друга, вгляделся. «Если можно на снимках разглядеть боль, то только мою. Как Леха сумел ее почувствовать? Забавно, от таких моментов остаются сувениры, и они вдруг выныривают из глубоких ящиков. Или же выползают продуманно?».

– Был октябрь, видишь, красные листья обрамляли стены и башню, они как яркие рыбы, облепившие камень.

– Нигулисте снимал когда-нибудь? – Леха пропустил описание пейзажа мимо ушей.

Стас вернулся в кабинет, пошуршал в ящике старинного письменного стола, вынес на балкон фотографии:

– Вот твой, твое…Нигулисте.

– Фасад, это только фасад! – возмутился Леха, будто Стас хотел всучить ему фальшивые купюры. – Мне нужен алтарь, чтобы каждая фигурка была видна. Донаторы! Съезди сними их крупным планом, – уточнил он просительно и замолчал, рассматривая верхушки деревьев перед балконом студии. За деревьями мерцал пруд, там плавали два белых лебедя в окружении мелких уток.

– Нет времени для твоих проектов, – ответил Стас твердо. Глядя сбоку на полуседую гриву курчавых волос, скрывающую лицо друга, он определил, что последует взрыв.

Стас привык, что идеи, время от времени овладевающие Лехой, заставляют его прогрызать ленивую жизнь вокруг, чтобы отвоевать энергию для воплощения. Когда в острой фазе такого состояния Леха агрессивной тучей врывался в редакции, библиотеки, музеи – куда бы он ни врывался – люди предпочитали подчиниться, внести лепту в построение тела идеи. Леха был убежден, что окружающие обязаны послужить горению славного делания, и все оцепенело служили. Это могла быть перепись дальневосточных муравьев, поиск ритуальных пещер древних народностей на Урале, восстановление сибирской Мангазеи и далее в любом духе. Идея когтисто терзала Леху от пяти недель до четырех месяцев, затем наступал период апатии. Единственным спасением был метод ускользания от Лехи в период обострений, но у Стаса не всегда хватало решимости надежно забаррикадироваться.

– Не стыдно тебе?! – Леха резко обернулся и взмахнул руками, словно ворон из новогодней сказки. – Донаторы! Люди вкладывали деньги, жертвовали для нас! Мы оказались неблагодарными потомками! – Леха кричал визгливо, так директор школы мог бы распекать выпускника, сорвавшего школьный бал. Стас сообразил, что речь шла о европейских событиях четырнадцатого или пятнадцатого веков:

– Я не их потомок, они были тевтонцы. Или ливонцы, что ли.

– Мы все вместе здесь! Времена и земли смешаны, это должно быть ясно даже тебе! – снова завопил Леха, подняв лицо к небу. Он походил на Карла Маркса, еще в большей степени на Моисея, пришедшего в отчаяние от тупости соратника.

– Не ори. Экология у них, надо полагать, была безупречной. Счастливые люди на свежем воздухе.

– А чума? Антисанитария всякая! Они ждали конца света и честно к нему готовились. Строили храмы с длинными шпилями – порталы в небо, лестницы в другие измерения, каялись и благотворительствовали.

Внизу сигналил автомобиль.

– Да заткнись ты, идиотская железяка, вот в кого мы выродились! – Леха обрушил гнев на владельца черной машины, живот его уже висел за парапетом.

– Сам ты чума, Лешик, – Стас придержал Леху; за годы знакомства ему много раз приходилось вызволять и поддерживать друга.

– В Средневековье решалось, спасется человечество или – соблазнится и свалится на путь превращения в придаток машины, – сообщил Леха, обретя равновесие, – и мы стали! У Босха на картине из задницы человека торчит железное устройство, он знал, какая грядет зараза…

– Дети, ссоритесь что ли опять? – скрипучий бас Варвары мгновенно усмирил Леху, из сердитого немолодого человека он превратился в ласкового мальчика в одежде, купленной в магазине для толстяков:

– Зараза грядет, – повторил Леха шепотом.

Мать Стаса стояла в проеме балконной двери, держа в руке длинный мундштук с торчащей тощенькой сигаретой, другую руку она протянула Лехе для поцелуя. Тот склонился.

– Варвар Иванна, – голос Лехи звучал жалобно, – конец света давно случился, мы проживаем в техногенном обществе свои вялые судьбы.

– Тогда идемте пить чай. Лешик, для тебя купила клюквенную пастилу, проскрипела Варвара и, развернувшись на каблуках, зашагала в соседнюю квартиру, помахивая мундштуком как тлеющей дирижерской палочкой.

* * *

Леха занял место за кухонным столом, где на светлой скатерти стояли старинная фарфоровая статуэтка и композиция из цветов. И если, например, в других домах хрустальная с серебром сахарница могла быть пыльной изнутри, заснеженной прилипшими крупинками сахара, то у Варвары куски сахара лежали будто пирожные в венской кондитерской – смирные и сосчитанные, не хватало кружев вокруг каждого белого кирпичика.

– Мам, ты Леху балуешь, – а он хочет отправить меня в Таллинн, наябедничал Стас, входя в кухню, – снимать средневековых – неизвестно кого.

– Варвар Иванна! – воззвал Леха уже с набитым ртом. – Донаторы оплачивали роспись алтаря, за что их изображали маленькими, вот такусенькими, в самом низу доски, со всем семейством. Что означало бессмертие, веками молились на их изображение! – Леха взмахнул рукой и чуть не опрокинул редкой красоты чайник. – Их нужно чествовать сегодня, пока мы еще не вполне потеряли человеческий облик.

– Стоп. – Варвара насторожилась, чайник со стола убрала. – Стасик поедет в Таллинн? Опять? Ее глаза за стеклами очков сузились.

– В крайнем случае, скажу пусть меня отправят в командировку, примирительно сказал Стас.

– Поезжай в Прагу, – Варвара всегда знала, как именно следует поступать ее сыну. – На фестиваль.

– Но я не был в Эстонии десять лет.

– Недавно уехал и пропал – я что, не помню?

– Не помнишь, – Стаса начал раздражать этот разговор.

– Пытаюсь ему втолковать… – Леха хотел налить себе чаю, опрокинул что-то на столе, но не смутился, – Эстония для нас географически близко, но там флюиды, противоположные вибрациям, которые мы ощущаем в Москве. Это рождает продуктивный диссонанс, – заключил он доверительным тоном. – Интересно вычислить, какая сторона влияет плодотворнее, выявить бы коэффициенты, хотя все наслоилось, события последних лет чересчур стремительны. И приземлены… ускорение временных парадигм… – уставившись в пространство, он чесал голову десятью пальцами.

Леха жил так, будто правил и требований общества не существовало. Научился проживать на мизерные деньги, – в месяц выходило гораздо меньше той пенсии, которую из гордости отказывалась получать Варвара. Последние два года Леха работал над комментариями к академической биографии поэтессы первой половины двадцатого века, мучил заказчиков, пытаясь обсудить с редактором подробности жизни любого человека, имя которого встречалось в биографии. Сначала издательство намеревалось заплатить Лехе, но работа затягивалась, а энтузиазм комментатора оставался избыточным. В редакции стали подумывать, что надо сократить гонорар или вовсе не платить, человек ведь и так получает большое удовольствие от своей деятельности. Леха был современным юродивым человеком блаженным, но перегруженным информацией.

– Опять пытаешься втянуть Стасика в авантюру, – поморщилась Варвара, она принадлежала к редкой породе людей, обладающих иммунитетом против Лехиной одержимости. – Вот и Ядранка идет.

Звякнул сигнал домофона.

– Это, Варвар Иванна, к вашему сведению, не авантюра, – важно произнес Леха. – Это, это…мое актуальное исследование.

– Да дребедень.

– Добрый день, – появилась благостная Ядранка.

– Добар дан! – ответили ей по-сербски. – Како стэ?

– Ей вот можешь морочить голову, тем более девушке непонятна половина твоих слов. Как всякому нормальному человеку.

– Мне ясно! – Ядранка улыбалась, расширив карие глаза. – Я – разумею све.

Леха почесывал бороду и продолжал размышлять о взаимодействии парадигм времени, не обратив ни малейшего внимания на вошедшую. Стас же попытался взглянуть на Ядранку так, будто видит ее впервые, оценить, нравится она ему или нет. Русые волосы до плеч, ее живость, – все, безусловно, «да». Пышная фигура в этой полуспортивной одежде – не очень; живот напоказ, сзади тоже есть излишки, но при ее почти гренадерском росте не так заметно. Брови дугой над веселыми карими глазами. Ядранка напоминала ему задорную казачку из советского фильма. Он был уверен, что у нее хорошо получится пожать плечом и лихо подмигнуть, хотя пока в его присутствии она так не делала.

– Стасик, предложи девушке стул! – напомнила Варвара. – Яца, будешь пить чай?

– Надо чистить.

Ядранка зашла в темную комнату рядом с кухней, чтобы переодеться, взять ведро и тряпку.

– Достань сетки из второй кладовки и, молим те, поставь на окна. Полетит тополиный пух, мы все тут с ума сойдем от него. Лешик, знаешь как по-сербски будет «спасибо»? – мечтательно сощурившись спросила Варвара.

– Хвала, – констатировал Леха, который знал почти все, только иногда кое-что путал. Он потряс головой, словно стряхивая нужную мысль ближе к голосовым связкам:

– Концепция средневекового донаторства может сыграть важную роль в разработке проекта снижения налогов для меценатов, – сообщил он.

– Не смеши, Столыпин! – фыркнула Варвара и стала убирать со стола.

Квартира Варвары Ивановны располагалась на той же лестничной клетке, что и мастерская Стаса, но была обширнее, вся завешана и заставлена старинными вещами, антикварной мебелью и семейными реликвиями. Варваре исполнилось шестьдесят семь лет, фигура ее напоминала цилиндрик, лицо похоже на физиономию отчасти хитрого, отчасти самоуверенного, но при всех обстоятельствах жизнерадостного кабанчика. Варвара на недлинных ногах проходила жизненные испытания насквозь и со вкусом организовывала пространство вокруг себя: квартира в удобном месте, шофер три раза в неделю, приходящая кухарка (уволенная накануне) и девушка-помощница по хозяйству. Все это было заработано Варварой спокойно и бодро.

Она родилась в небольшом городе в Литве, из детства помнила: «выходишь утром, а еще одна улица исчезла, к вокзалу движутся толпы переселенцев с чемоданчиками». Семья переехала в Ленинград, отец Варвары проработал несколько лет в министерстве, затем был осужден и сослан, был тогда конец сороковых, потому отца не расстреляли.

Свой детский опыт Варвара излагала своеобразно, ее рассказы досаждали Стасу в его переходном возрасте. «Как лишенка и дочь репрессированного, я должна была научиться все делать лучше других, важно было всегда быть веселой, даже смешной, чтобы никто не смел тебя жалеть!», повторяла она с особенным выговором, это было фонетически выраженное смутное воспоминание о бабушке-немке и деде каунасском враче, нянчивших младенца Варвару до полутора лет.

Белокурая миниатюрная Варенька в 1958 году поступила в театральное училище в Москве, сняла комнату в переулке рядом со Спиридоновкой и стала учиться, по обыкновению превосходно, получая персональную стипендию. На третьем курсе она встретила своего режиссера, он же стал ее мужем и единственной любовью. Сначала в театральной среде считалось, что она расчетливо влюбила в себя и развела с женой сорокалетнего мэтра ради карьеры, выигрышных ролей. Однако вопреки сплетням Варвара стала не успешной актрисой, а преданной женой Константина Евгеньевича К., известного персонажа театральной Москвы тех лет.

В роли жены Варвара была хороша. Меню ее обедов, изысканность завтраков, интерьер их жилища, даже если они с мужем останавливались всего на неделю в «Доме колхозника» где-нибудь в Вологодской области, элегантные костюмы Константина Евгеньевича, сшитые собственноручно Варварой, – все это исполнялось с блеском. Свои наряды Варвара сочиняла так, чтобы на премьере они сочетались со стилем и цветом одежды мужа, а заодно с темой спектакля. Когда эта пара сидела в третьем ряду на премьере, окружающие воспринимали их как целое – словно букет, составленный гармонично. В эти счастливые годы Варваре удалось перебороть три инсульта Константина Евгеньевича, она проникала в клиники, хотя бы и через забор, без устали сновала с судками и суднами, стряпала бульоны и паровые котлетки, мыла полы больничных палат и коридоров. Самые живые ее воспоминания были связаны с великими победами, когда удавалось в очередной раз заставить мужа двигаться и разговаривать. Даже приступать к новым спектаклям и сочинять песни. Они любили петь дуэтом, а также разговаривать обо всем вечерами и по ночам. Восемнадцать лет мир для Варвары был расколот надвое: всему на свете они с мужем противостояли, обнявшись. Уступила Варвара только четвертому инсульту, и то не без борьбы. Затем все закончилось – песни, объятия, поцелуи в промежутках между медицинскими процедурами.

Когда Варвара пришла в себя после смерти мужа, то обнаружила, что сыну уже двенадцать и, кроме того, им негде жить. Другие наследники режиссера сделали все, чтобы Варваре ничего не досталось, а она хотя и была боевой, но оказалось также и брезгливой. У нее не было ни профессии, ни денег. Из квартиры родственники разрешили забрать два чемодана; она сложила в них афиши спектаклей мужа, его «лагерные» рисунки, немногие старинные вещи своей семьи.

Почему в тот страшный год не нашлось людей, готовых ей помочь? Кем был очерчен круг, в который никто не захотел ступить? Сама Варвара едва ли рассуждала над этим, но иногда позже задумывался Стас. Возможно, та же сила, что позволяла его матери выживать вопреки всему, отпугивала от нее людей, – думал Стас, глядя, например, с пляжа португальского города Фигейро-де-Фош на горы живой воды в океане. Её натура была рассчитана на то, чтобы выкарабкиваться из любых обстоятельств, люди это чувствовали и экономили силы – толкать ракету не нужно.

Впрочем, самое важное сложилось: знакомый скульптор позволил Варваре с сыном жить в его мастерской, в маленькой темной комнате без окон, и это было бесплатное жилье в центре Москвы, где они провели больше трех лет. Скульптор, преуспевающий мастодонт соцреализма, оказался единственным, кто пожалел вдову. Семья его обитала в другом районе города, сам мэтр с очередной поклонницей предпочитал творить в загородном доме, в мастерской появлялся нечасто. Если благодетель все же собирался придти с заказчиками или с какой-нибудь комиссией типа «худсовет», – Варвара со Стасом должны были заранее выйти на Сретенский бульвар, и не показываться, пока не уйдут гости мастера.