Андрей Белянин

Колдун на завтрак

Часть первая

Колдун на завтрак

– Иловайский!

…Не буду отзываться, не хочу. Ведь только сел, ножки свесил, удочку закинул – и нате вам: я снова всем понадобился. Замаяли!

– Иловай-ски-ий!

Нет меня. Совсем нет, весь вышел. Прохор и так не хотел никуда отпускать – войсковой смотр через две недели, я едва сбежал. Если вернусь без пескарей на уху, он же моё благородие как шпрота отстерляжит и не помилует…

– Ило-вай-ски-и-ий! – продолжал надрываться с яра рыжий ординарец. – Тебя его превосходительство Василий Дмитриевич зо-вё-от!

Уф… Против дяди не попрёшь. Заслуженный генерал казачьих войск Российской империи, любимчик царя, участник многих походов, увешанный наградами, украшенный боевыми шрамами, стало быть, человек повсеместно уважаемый. Кто я такой, чтобы с ним спорить? Да никто, непутёвый племянник по линии младшего брата, в скромном чине хорунжего и без единого геройского крестика на тёмно-синем мундире. То есть мне обещали, приказ о награждении вроде бы подписан, но цеплять на грудь пока всё равно нечего.

– Илова-а… ой… кх… тьфу, кажись, всё-о… горло сорвал! – уже едва слышно просипел дядин казак. И я сдался. Быстренько смотал удочки, сунул сапоги под мышку, поднялся по тропинке наверх и честно обнял рыжего ординарца.

– Прости, брат! Уже иду, ты мне по-любому всю рыбу распугал…

– Зараза ты, Иловайский, и, не будь генеральским племянничком, словил бы у меня леща! – осторожно держась за горло, прошептал он.

– Эх, ничего не понял, шипение одно… Но ты не напрягайся, суть я уловил – спешу исполнить приказ и лечу на крыльях любви к воинскому делу!

– Чтоб тебе дуб забодать по дороге! – скорее догадался, чем расслышал я. Но не обиделся, а, широко улыбнувшись красному от ярости дядиному ординарцу, поспешил босым ходом в село.

…Проезжавшая мимо ватага молодых казачков, спешащих до обеда выкупать лошадей на отмели, обдала меня клубами пыли. Самый первый попридержал кобылу и, обернувшись, громко крикнул:

– Эй, хорунжий, а чё, моя Ласка уже тяжёлая, ась?

– Твоя да! – поморщившись, буркнул я.

– А вот и врёшь, – счастливо захохотал хлопец, поглаживая кобылу по шее. – Не угадал, характерник, мы её ещё и под жеребца не пускали! Молода-то…

– Так я и не про кобылу говорил.

– А тады про кого? – затупил бедняга, краснея как маков цвет под нарастающие смешочки товарищей. – Ну у невесты моей прозвище такое, дык она… Она ж в станице, ей-то чё… Да будет вам ржать, черти, она ж меня с походу ждать обещалась! А ну стой, характерник, стой, я те говорю-у!

…Ну их, я ускорил шаг. Станичники, едва не валясь от гогота с неосёдланных лошадей, увели за собой неудачливого жениха непостоянной Ласки…

А откуда я всё это узнал? Понятия не имею! Кто ж меня, таинственного, разберёт что с поллитрой, что без?! Вот стукнуло в башку, и знаю ответ, а иной раз могу хоть часами лбом о печку в хате биться, да толку ноль, окромя большой шишки и всей башки в извёстке. Такой эксперимент и мне не в радость, и печей по селу не напасёшься…

Помнится, дядя всё грозился специальному фельдшеру столичному меня показать, дескать, характерничество это надо научным способом выявить, рассмотреть пристально и на пользу обществу поставить. А для того меня как есть всего, с ног до головы, хорошенько обследовать. Но только нашими лекарями! Немцы просто не поймут, а англичане ещё, чего доброго, и напортачат, им бы знай свой джин с ромом бутылями хлебать да на Россию-матушку почём зря рожу кривить!

Это не мои слова, это дядины, его в последнее время буквально клинит на войне с Англией. Он постоянно, к месту и не к месту, вспоминает, как ему сам атаман Платов рассказывал, что ничего хорошего для донского казака в этом занюханном Лондоне и нет! Пиво горькое, говядина жёсткая, а ихним блюдом «оффсянка, сэр!» хорошо тока щели в полу от тараканов замазывать. Хотя, как бы и между прочим, тот же Платов сожительницу-англичанку в Новочеркасск за собой вывез, не постеснялся…

…В дивное сельцо Калач на Дону, где был расквартирован наш отважный полк, я опять заходил огородами. После недавних событий местные жители устраивали на меня настоящие засады с целью «стопорись, казачок, погадай честным людям!». А нашим крестьянам, как вы знаете, только разок сдайся, они из тебя верёвки вить начнут и с живого не слезут. Не говоря уже о том, что на меня за мои «гадания» калачинский батюшка давно косо смотрит. Наложит ведь епитимью, и никуда не денешься, мы, казаки, священников уважаем…

Уже только поэтому мне пришлось брать у Прохора уроки пластунства и частенько добираться до места дислокации змеиным переползанием под плетнями и заборами. К радости деревенских брехливых собак и шуточкам проезжающих верхами станичников, для которых в мирное время любая мелочь забава.

– Глянь, хлопцы, как хорунжий под лопухом ползёт! А ещё говорят, будто генеральский племяш совсем мышей не ловит. Вона, ловит же, да ещё как!

Мне оставалось лишь молча скрипеть зубами, мысленно обещая страшно отомстить каждому насмешнику поимённо. Или уж всем чохом? Не знаю, подумаю потом, на досуге…

Ну и в результате в очередной раз к ожидающему меня дядюшке, заслуженному генералу Всевеликого войска донского, самому Василию Дмитриевичу Иловайскому 12-му, я добрался не так чтобы очень уж быстро. А честнее сказать, настолько медленно, что мой нервничающий денщик уже дважды выбегал меня встречать к воротам.

– Тебя где мохнатые черти за казачий чуб носят?! – привычно ворчал старый Прохор, заботливо подпихивая меня в спину. – Он невесть где бродит, а я на взводе! Дядя ругается, со стеной бодается, ординарец бедный забегался бледный, а тебя, шалопая, ничё не колупает!

– А почему, собственно, меня должно что-то колупать? – вяло отбрёхивался я. – «Колупать» значит расковыривать, и при чём здесь это? Нет на тебя конструктивной критики, Прохор…

– И то верно. – Он согласно покачал седеющей бородой. – Да тока не меня в хате генерал с конструктивной нагайкой дожидается.

– Хм… дело серьёзное?

– Дык сам и спроси. Уж коли совсем убивать начнёт – зови на помощь! Вдвоём сгинем, не так обидно!

В умении ободрить и утешить моему денщику просто нет равных. Это ещё при том, что он меня искренне любит, заботится, учит жизни и оберегает от лишних шишек. Ну, в том смысле, что шишки я себе успешно набиваю сам, а он обычно контролирует это дело со стороны. Но если эту же (чтоб её в третий раз!) шишку мне решит поставить кто-то другой, да ещё по-подлому, сзади, исподтишка, – то вот тут-то злодей и ощутит всей плоскостью носа тяжёлый кулак верного Прохора! И я не оговорился – после удара старого казака там действительно будет именно «плоскость носа». Впрочем, сейчас речь не об этом…

– Ну заходи, заходи, Иловайский, – сурово поприветствовал меня мой знаменитый родственник по отцовской линии казачий генерал Василий Дмитриевич.

Я молча вошёл, поклонился и начал расстёгивать мундир.

– Ты чего это?

Я аккуратно снял китель, сложил его согласно уставу, постоял так, на миг задумавшись, а снимать ли белую рубаху…

– Ты чего это тут разнагишался, как вшивый в бане?! – уже с достойной нотой раздражения начал недоумевать дядюшка.

Я жестом попросил его убраться с оттоманки, снял-таки рубаху, лёг ничком и тихо попросил:

– Только по голове не бейте.

– Иловайский, ты… что, совсем уже?! Я тебя…

– Ваш ординарец сказал, чтоб я бежал немедля, ибо вы в гневе! Прохор то же самое подтвердил, а раз такое дело, так смысл тянуть? Всё одно поротому быть… Бейте!

– Ну ты… будет врать-то. – Дядюшка, кажется, опять позволил себе впасть в чисто детские обиды. – Вставай, те говорят! Ишь чё удумал, можно подумать, я тя тока и зову затем, чтоб бить!

– В подавляющем большинстве случаев, – горько подтвердил я, не вставая.

– А вот и врёшь!

– Есть свидетели.

– Что?! – уже побагровел он, лихорадочно ища, где, куда сунул свою дорогую нагайку с рукоятью в серебре, плетённую из бычьей кожи и тяжёлую в ударе, как берёзовое полено. – А ну зови их сюда сей же час! Всех зови! Я с ними по-своему, по-свойски перебеседую, как я тя, стервеца, кажный раз тока и делаю, что бью!

– Это приказ? – приподнялся я. – То есть могу идти выполнять?

– Какой приказ… Да тьфу на тебя, Иловайский, совсем заморочил голову старику! Я ж тебя не за этим звал, а по службе.

– Тогда рад стараться. Чего надо-то?

– Кофе подай. – Генерал бесцеремонно турнул меня с оттоманки и тяжело сел, расстегнув три верхние пуговицы мундира. – Слыхал небось, что вчера из табуна полкового две кобылы пропали?

– Не-а, мне и с вашим арабом на конюшне проблем хватает. Не поверите: то убери у него, то выкупай, то сено замени, то хвост расчеши. Хорошо ещё кофе не просит… капризная скотина…

– Так вот, о чём я? – к счастью не особо вслушиваясь в мою болтовню, продолжал он. – А сегодня с утра ещё трёх коней недосчитались. На волков грешить повода нет, мужики деревенские к табунам и близко не подходят, что ж за напасть такая?

– Так за рекою табор, – не думая, ляпнул я, вновь одеваясь. – Все лошади наши там. А крали их два цыгана – один рябой, левым глазом косит и передний зуб выбит, второй хромает и лыс, в ухе серьга золотая, семейная, говорят, удачу приносит.

– Ах ты ж молодца, Иловайский. – Дядя с благодарностью принял от меня кружку кофе, который всегда пил по-походному, на турецкий манер (просто заливая мелко смолотые жареные зёрна крутым кипятком). – Вот это и будет твоя служба!

– С чего ж моя?! Нешто у нас казаков других нет? Я ж вам по-характерному всё расписал. Всех делов-то теперь – пойти да лошадей вернуть, ну и кого надо нагайками отходить за конокрадство!

– А ты тут поперёк мнению атаманского стратега великого из себя не строй! Небось не все вокруг дураки-то? – Мой важный родственник значимо приподнял бровь, с наслаждением отхлебнув настоявшийся кофе. – И без тебя про цыган хлопцы прознали, да в табор ещё на заре десяток казачков верхами махнули разборки чинить. А тока нет там наших коней…

– Как нет? – теперь уже недопонял я. – Быть того не может. Разве перекрасили только или…

– Да нет, говорю же, торопыга ты горячая! Другие у них кони, не нашей породы, не жеребцы донские. А дончака как ни крась, стать-то не переделаешь. Вот и вернулись парни ни с чем.

– Ничего не понимаю…

– И я не понимаю, потому и тебя звал. Бери-ка своего Прохора, седлайте лошадей – араба не тронь! – и дуйте до того табора. Глянь там глазом своим волшебным, что да как… Может, то чародейство цыганское морок наводит? Ну а не справишься, так не взыщи…

Я опять молча начал снимать мундир.

– Иловайский, не заводи меня!

– А вы с такого заводитесь?! – Я сделал удивлённое лицо. – Господи, помилуй мя грешного…

Дядя с полминуты соображал, на что я намекаю, а когда просёк, сорвался с оттоманки, расплёскивая кофе, лихорадочно ища по углам ту самую тяжёлую нагайку.

Мне оставалось неторопливо застегнуться, оправить одежду, козырнуть и горделиво выйти вон. Ну, почти горделиво, до последнего момента…

– Нашёл! Ну всё, охальник…

А поздно, я уже вовремя вылетел вон. Прохор выпустил меня и терпеливо удерживал спиной дверь, пока за ней маниакально бушевал мой именитый родственник.

– Запорю! В солдаты лоб забрею! Маменьке его в станицу нажалую-у-усь!!!

– Шёл бы ты отсель, ваше благородие, – честно попросил меня старый казак. – На конюшне встретимся, ты покуда в дорогу соберись, двух лошадок поседлай, пистолеты проверь, сапоги начисть.

– Э-э, друг любезный, с чего это ты перекладываешь на меня свои прямые обязанности?!

– Дак я ж занят, дверь держу. Хотя могу и отпустить…

– Не надо! – Я решительно рванул от генеральской хаты, не дожидаясь худшего. Дядюшка Василий Дмитриевич всё же покрепче Прохора будет, разойдётся всерьёз – снесёт моего денщика вместе с косяком и бедной дверью…

Поэтому до конюшни я летел не оборачиваясь, как черкесская пуля. Собраться, вооружиться, подготовить коней и верхами из села, хоть к чёрту в зубы, там генерал уж точно не достанет. Главное, вернуться до темноты, потому как у меня на вечер свои планы. Личные. Маленькое свидание, сами понимаете, а где и с кем, я не скажу…

Прохоров мерин вышел из стойла спокойно и даже флегматично. Как и большинство донских жеребцов, он реагировал лишь на приказы хозяина, грохота выстрелов не боялся, от порохового запаха и криков не шарахался, а мне подчинялся лишь потому, что знал меня. Оседлать его было делом минутным, а вот дядюшкиного араба…

Ну мало ли что мне строжайше запретили брать его с собой?!

И ежу понятно, что не собираюсь я перед таким опасным заданием пересаживаться на свою кусачую кобылу, когда благородный дядюшкин жеребец мается без дела, изнывая от скуки! Во-первых, мы друзья, и не взять его с собой – значит обидеть ранимую конскую душу. Во-вторых, что бы там мне ни запрещал по этому поводу дядя, ему араб до вечера ни по какой статье не понадобится. Чего ж зря томить животное? Нет в этом ни логики, ни смысла, ни порядочности…

Разумеется, у меня, как вы понимаете, была своя штатная кобыла, мне её маменька по дешёвке купила, когда отправляла на службу. Но эта капризница кусалась как зараза (не маменька!!!), а порой и до крови, только успевай зализывать! Так ведь, согласитесь, и залижешь не везде, а Прохора просить неудобно. Я её и уговаривал, и по морде давал, и сахаром кормил, и плетью учил – всё без толку: кусается, и баста! Поэтому маленький стройный араб был для меня единственным спасением. Так эта мстительная кобылятина теперь делала вид, будто тоже меня в упор не замечает, а сама сбежит из табуна, подкрадётся сзади, тяпнет – и тикать! Ревность у неё, видите ли…