Сергей Самаров

Славянский Сокол

Глава 1

– Меня ждешь, княгинюшка?

Дражко подступил к Рогнельде с обычной своей полуулыбкой, о существовании которой можно было догадаться только по шевелению усов и по тону сказанного. Он всегда так разговаривал с ней, по-братски выказывая шутливо-повышенное уважение и любовь, потому что не мог себе позволить показывать их иначе, хотя очень хотел бы в действительности совсем иного. Но любое иное в его понимании граничило с предательством брата и князя. И потому князь-воевода даже в мечтах старался не выходить за поставленные самим собой границы. Только в снах, которые он контролировать был не в силах, он приходил к Рогнельде, и она приходила к нему. И разговаривали они совсем иначе, и чувствовали они себя совсем иначе. А потом, проснувшись, Дражко не мог смотреть Годославу в глаза и страдал так, словно обманул и предал человека, которого искренне любил и уважал.

Рогнельда медленно повернула голову, словно только что заметила появление князя-воеводы, закончившего разговор с боярами, или же просто трудно оторвалась от тяжелых дум, присутствие которых стало теперь нелегким ее ежедневным бременем, одновременным с приятным бременем, естественным уделом каждой женщины и матери. И кивнула.

У двери стояли стражник и глашатный Сташко. Если последний был в курсе событий, и даже принимал активное участие в них, то стражникам, всегда тесно связанным семьями с городом, ничего не рассказывали. А ту пару, что утром выпускала князя из задних ворот, категорично предупредили о необходимости держать язык на засове. Иначе Дражко обещал их за этот язык подвесить. А верность князя-воеводы слову все знали. На эту пару стражников надеяться было можно. Но лишних посвящать в тайную поездку Годослава не стоило. И потому князь взял Рогнельду под руку и повел в сторону.

– Пойдем, княгинюшка, к твоему мужу, там и поговорим втроем…

Они вышли к лестнице. Здесь тоже стоял на посту стражник.

– Чужого кого-то пропускал?

– Как можно, княже… Не велено! – зычно рыкнул постовой. – Только свои без конца снуют туда-сюда. И что им на месте не сидится…

Дражко с вопросом посмотрел на Рогнельду. Как же тогда прошел к ней жалтонес? Она только показала взглядом на лестницу. Значит, случилось еще что-то.

Непредвиденное…

И только в спальной светлице Годослава, когда они остались наедине, княгиня устало села в обитое лионским бархатом кресло и уронила руки, словно силы полностью покинули ее, беременную, ослабленную и все последние дни нервно вздрагивающую от любого резкого звука. Воеводе самому стало больно смотреть на княгиню, на ее синеватые мешки под глазами, говорящие о бессонной ночи, на красноватые белки глаз, показывающие частый в последнее время плач.

– Что случилось, сестренка? Тебе нельзя так переживать. Подумай о здоровье будущего князя бодричей, которого не будут звать Гуннаром…

Она посмотрела на него маленьким затравленным зверьком, и Дражко удивился, как и с чего эта высокая и статная женщина превратилась вдруг в непонятное запуганное существо. Неужели настолько сильно придавило ее беспокойство, чтобы стать такой?

– Пока я думаю и беспокоюсь только о здоровье настоящего князя бодричей, которого зовут Годослав. И беспокоюсь о нем обоснованно. Очень беспокоюсь, имея к тому, как тебе известно, достаточные основания…

– Сон нехороший видела?

– Я не сплю днем. Кроме того, как Горислав со Ставром учат, дневные сны вестят о том, что ты должен в себе услышать, а не то, что есть в действительности. Все гораздо хуже, Дражко… Все так плохо, что я просто в растерянности…

Она опять посмотрела на воеводу. Да, он узнал этого зверька. Такое уже бывало не однажды, только не с людьми. Попавший в петлю заяц так смотрит на охотника. Искоса, со страхом, но и с пониманием неизбежности.

– Мне передали пузырек с ядом.

– Приходил жалтонес?

– Если бы так… Никакого жалтонеса я не видела.

– Тогда – кто?..

Рогнельда молчала с минуту, переживая еще что-то, Дражко неведомое.

– Фрейя… – сказала наконец. – Кормилица моей дочери… Она датчанка… Она передала. Она сказала те слова от отца…

– Еще не легче! А ты-то ей так доверяла, ты-то в ней души не чаяла! – князь-воевода почти равнодушно говорил то, что должен был сказать, а сам мыленно уже прокручивал изменившуюся ситуацию и лихорадочно соображал, чем эта ситуация может грозить им всем.

– Это все пустяки. Это я пережила бы, потому что чужим не дано нас предать… В другом беда! Фрейя знает, что Годослав уехал, знает, куда он уехал, знает, зачем…

Дражко так резко нахмурился, словно уронил брови на глаза. Да, о Годославе еще предстоит побеспокоиться, для этого еще есть время, к тому же поехал он в сопровождении разведчиков Ставра, на которых вполне можно положиться. Но сейчас стоит побеспокоиться и о самой Рогнельде. Герцог Гуннар не прощает предательства. Он не пощадит даже родную дочь.

– Надо же, а такое красивое имя…[1 — Фрейя – самая прекрасная из богинь скандинавского пантеона. Чем-то сродни древнегреческой Афродите (римской Венере).] Фрейя знает, что это ты предложила Годославу назначить нового наследника? Знает?

– Нет. Когда мы с Годославом говорили об этом, Фрейя была в другой светлице, с моей и своей дочерьми. Но я хотела… Я хотела с ней поговорить… Сама хотела… Мы же с ней говорим обо всем. Просто еще не успела…

Дражко вздохнул с таким откровенным облегчением, что даже Рогнельда это заметила.

– Что ты?

– Слава Свентовиту. Иначе она могла бы уже накапать те же капли и тебе, и маленькой княжне, которую кормит. Но подошло, кажется, время и нам действовать. Да… Я немедленно отправляю твою богиню красоты для беседы с нашим хозарским мастером.

Рогнельда испугалась так, словно это ее Дражко пообещал отправить к палачу.

– Это… обязательно? – спросила и снова посмотрела на князя-воеводу затравленным зверьком. Кормилицу ей – понял без труда воевода – было откровенно жалко. Конечно, княгиня привязалась к единственному в доме человеку, с которым говорила на родном языке, которому поверяла все свои думы. И, как ни суди, получается, что именно она, Рогнельда, отправляет молодую, красивую, близкую женщину в руки палача. Дражко при этом только инструмент. – Нельзя ли просто поговорить с ней? Может быть, я сама спрошу…

– Тебе стоит, пожалуй, уже выбрать, кто тебе дороже – Годослав с маленькой княжной или кормилица, – жестко сказал Дражко и увидел на глазах княгини слезы. Это для него было сильнее, чем удар меча, и не было на левом плече щита, чтобы от слез заслониться. – Хорошо. Вместе поговорим. В присутствии ката. Пусть она на него посмотрит и подумает, как тебе отвечать. И из дома она уже не выйдет. Где Фрейя сейчас?

– С дочкой.

– Я пошлю стражников. Пусть приведут ее в подвал. Через двор, чтобы не видели бояре. Ты спускайся туда одна. Я пока займусь другим делом. Во дворе тебя догоню. С Фрейей без меня не разговаривай. Можешь все дело испортить. Она по твоему виду все поймет и сможет подготовиться.

Княгиня, полная растерянности, вышла, а князь-воевода прильнул к окну. С минуту он всматривался в торговые ряды на площади, потом увидел Сфирку и распахнул ставни. Разведчик заметил это сразу. Взгляды встретились, и Дражко подал знак.

Князь-воевода уже шел во двор, когда с лестницы увидел, как разведчик вошел во Дворец, и махнул рукой, приглашая того с собой. Когда Сфирка догнал, Дражко сразу спросил:

– И где твой долговязый лив?

Сфирка излучал довольство.

– Сидел, княже, внизу вместе с посольскими слугами. Наверх не поднимался, потому его и не повязали. Вроде как и не за что пока. Да при наших сварливых боярах и не хотелось бы этого делать. Шум поднимут. Пять минут назад трое бояр ушло, жалтонес вместе с ними. Наши следом привязались. Теперь его не выпустят. Научены… Но будем ждать… Должно, сейчас была просто разведка… Может, и пузырек с собой не брал… Он еще придет…

– Догнать! – вдруг рявкнул Дражко так, что Сфирка чуть не подпрыгнул. – Немедля догнать! Посылай людей! Надо, стражников возьми. Скажи, я велел. Пусть коней берут. Догнать и доставить к хозарину немедленно. Посылай людей, или сам с ними иди, но приведи мне этого лива. Я у хозарина буду. Прикажи не обращать на бояр внимания. Будут шуметь, дубьем по головам их, да с доброй душой, чтоб помнили…

Князь-воевода завелся. Никогда еще разведчик не видел его таким возбужденным. Казалось, Дражко сейчас с легкой душой, чтоб помнил, и самого Сфирку огреет. И потому Сфирка побежал бегом. А воевода, чувствуя себя виновником переполоха, но нимало не смущаясь этим, вышел во двор, послал оттуда двух стражников наверх за Фрейей и еще одного отослал к княгине-матери с наказом с малолетней княжной посидеть и присмотреть, никого к ней не допуская. И велел стражнику рядом со старой княгиней оставаться, не покидая поста ни на минуту.

Он еще успел зайти в пристрой, оттуда заглянул в нижнюю гостевую горницу, где совещались бояре. Их осталось только пятеро. Все со слугами. Причем, слуги вооружены. Без доспехов, но с мечами. Значит, не простые это слуги. Не те, которые горшки подносят и руку подают, чтоб с крыльца сойти. Это уже показалось странным и не понравилось Дражко.

– Где остальные? – спросил он так резко, что бояре растерялись. Они привыкли, что Дражко чаще валяет дурака и говорит полушуточками.

– Они эта… – промямлил Мистиша.

– Что – «эта»? Где они?

– Отправились в посольский двор, к данам… Разведать надо, как там дела, как настроение. Чтобы подготовиться к встрече. А то чем Чернобог не шутит, да и герцог Гуннар шуток не любит, еще осерчает на нас за неуважение.

Ничего не сказав, Дражко вышел во двор. Отыскал сотника стражи.

– Сколько у тебя человек под рукой?

– Три десятка под копьем. По постам стоят. Два десятка отдыхают.

– Сколько быстро собрать можешь? Всех…

– Две сотни за четверть часа. И стрельцов сотню.

– Готовь всех. Быстро и без шума.

– Война? – осмелился спросить обычно беспрекословный стражник.

– Война! – сказал Дражко, нимало не сомневаясь, что война в самом деле уже началась. – И сразу поставь, сколько сочтешь нужным, у нижней гостевой горницы…

– Где бояре? – удивился сотник, но удивился обрадованно, словно очень желал этого приказа.

– Где бояре. Никого не выпускать, пока я с ними не поговорю. Слуг разоружить, оружие им не возвращать, и впредь запретить слугам приходить в княжеский дворец оружными. Это мой указ и на сегодня и на будущее. Так и скажи боярам. Это мой указ!

Мимо него провели упирающуюся и ругающуюся на своем языке Фрейю. Она посмотрела на князя-воеводу со злобой, понимая, что только по его распоряжению в отсутствие Годослава могут с ней так обращаться. Однако стражники не слишком и грубо тащили женщину. А на нее следовало бы перед допросом и страха нагнать.

– Что ты с ней в игрушки играешь. Будет упираться, ткни ее копьем под зад… – подсказал Дражко, и усы его опять изобразили улыбку.

Не понимающая славянскую речь Фрейя сразу и вдруг, словно прозрела, все поняла и пошла без сопротивления. Однако стражники ее запястий не выпустили. Но Фрейя теперь тактику переменила и посмотрела через плечо на воеводу совсем другим взглядом, как только женщина может смотреть на мужчину.

– Что ты хочешь от меня, воевода? – спросила по-датски, пытаясь изобразить задор, хотя страх заставил ее голос трепетать. – Может быть, я смогу это дать тебе без насилия…

– Я тебе сейчас объясню это, – ответил Дражко.

– А что скажет на твое поведение княгиня?

– И это ты сейчас тоже узнаешь.

Он осмотрел двор, увидел, как высыпали из охранной избы стражники, часть сразу побежала бегом во дворец, трое встали у дворового выхода из пристроя к гостевой горнице. Теперь можно быть спокойным за бояр, никто их не обидит.

На подвальную каменную лестницу вышел кузнец в кожаном фартуке, держа в одной руке два молота, в другой большие клещи. Насчет кузнеца Дражко не распоряжался. Значит, его вызвал сам хозарин Ероха. Следом за кузнецом к лестнице подошел толмач. Кат не владел датским языком. Он и по-славянски-то говорил плохо. За десять лет рабства из-за своей мрачной натуры так и не удосужился обучиться.

Теперь уже и Дражко пора. Время дорого, а основные распоряжения уже отданы…

Он спустился в нижний этаж, под самое основание закладки Дворца Сокола. Мрачные и сырые каменные глыбы основания здания освещались кровавым светом факелов, развешанных по стенам предельно далеко один от другого. Уже это навевает жуть и страх. За каждой из десяти тяжелых, окованных металлическими пластинами дверей клети без окон. За самой последней, самой глухой, одиннадцатой дверью в торце коридора не клеть, а мастерская ката, как он сам называл это место. Себя хозарин звал мастером…

Князь-воевода не торопился, он чувствовал неуютность, потому что никогда раньше не присутствовал при пытках и даже испытывал к ним неприязнь. Воин всегда считает себя выше палача. Но обстоятельства заставили и через это пройти. Дражко толкнул дверь ногой.

– Что я сделала, княгиня? В чем я провинилась? – не плакала, не молила о пощаде Фрейя. Голос ее был возмущенный, требовательный, почти обвиняющий.

– Это ты сама нам сейчас расскажешь, – пообещал ей Дражко, спускаясь по внутренней каменной лестнице в пять ступеней. – Ероха умеет разговорить любого человека. Даже самого сильного мужчину…