Кэтрин Ласки

Побег

Copyright © 2014 by Kathryn Lasky.

All rights reserved. Published by arrangement with Scholastic Inc., 557 Broadway,

New York, NY 10012, USA

© Д.А. Налепина, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Лошади умеют видеть сны и мыслить

образами – даже если люди об этом

и не догадываются…

    Диана Стиллман

Жеребенок

Кобыла почувствовала, как толкается внутри жеребенок, и беспокойно задергала ногами. Малыш скоро родится на свет – и ей нужно стоять на всех четырех ногах, а не болтаться подвешенной в воздухе.

Кобыла висела в большом гамаке, немилосердно раскачивавшемся из стороны в сторону при каждом ударе волн в борт корабля. Хорошо бы сейчас оказаться на золотистой соломе, а еще лучше – на мягкой шелковистой траве в тихой долине. Какое ужасное место уготовано малышу для рождения! Ненадежный корабль посреди бескрайнего моря…

Кобыла чувствовала беспокойство остальных лошадей. Они тоже знали, что вскоре должно случиться.

Трюм был просторным, и она могла видеть по крайней мере восьмерых своих собратьев. Уши коней тревожно и чутко подрагивали. Более мелкие животные – козы и свиньи – содержались в отдельных стойлах, и их кобыле было не видно. Впрочем, ее они и не волновали. Самое главное – лошади. Она видела, как восемь пар ушей поворачиваются то в сторону людей, то обратно к ней. Кони слушали человеческие разговоры и старались не пропустить начало родов.

Лошадей разместили в середине трюма, возле оснований двух мачт бригантины. Стенки денников были увешаны снопами соломы, чтобы животные не покалечились при сильной качке. Кобыла посмотрела себе под ноги. Копытами она почти касалась пола…

В трюме царили жара, сумрак и духота. Свежий ветер не мог сюда проникнуть; не было хода и солнечным лучам, так что от полной темноты трюм отделял только слабенький свет фонаря. Лошади потеряли счет времени, ведь здесь не было смены дня и ночи; только по углам таились глухие черные тени, в центре трюма переходящие в полумрак, не имеющий ничего общего с привычными земными сумерками.

В последний раз кобыла жеребилась в нормальной конюшне, стоя на земле, твердой и незыблемой, а до этого – в спокойной зеленой долине. Разумеется, долина – самое прекрасное место для того, чтобы дать жизнь жеребенку. Она помнила того малыша – у него была красивая масть. По шелковистой коже летели, прячась за серыми облаками, сотни маленьких серебристых лун… Тогда кобыла назвала сына Sombra Luna – Луна-В-Тени.

Теперь вот и этот жеребенок на подходе. Неужели Искатель и остальные люди не знают, что время пришло? Впрочем, и для нее самой беременность стала сюрпризом – она думала, что уже слишком стара для материнства. Но ведь люди видели ее живот, щупали его, когда подвешивали гамак накануне отплытия с Первого Острова… И никто ничего не сказал… наверное, они думали, что путешествие будет коротким. Никто не ждал, что всё так затянется. Кобыла слышала разговоры об этом между кузнецом и конюхом. А конюх – совсем мальчишка, тощий и долговязый, словно новорожденный жеребенок…

От приступа острой боли перехватило дыхание. Кобыла протяжно и тонко заржала. Мальчишка-конюх проворно выкатился из своего гамака и кинулся к ее деннику. Океан сегодня вел себя спокойнее, но гамаки лошадей все равно сильно раскачивались в одуряющем ритме. Конюх погладил лошадь, но тут взгляд его упал на темные капли, просачивающиеся сквозь парусину гамака, и на стремительно увеличивающееся пятно под брюхом кобылы.

– Dios mio! Боже ты мой! – ахнул он.

Через минуту рядом уже стояли кузнец и второй конюх.

– Не может быть! – потрясенно выдохнул кузнец.

Может. Уже есть. Кобыла не сводила с кузнеца умоляющего взгляда. Тем временем младший конюх обернулся к маленькой резной фигурке женщины со сложенными на груди руками, и губы его быстро и беззвучно зашевелились, словно он с ней разговаривал.

– Нечего молиться Пресвятой Деве, дурень! Тащи доктора! – рявкнул кузнец.

Кто дурень? Мальчик-конюх? Да все вы дурни ничуть не меньшие. Все вы слишком поглощены мыслями о золоте, которое вас ждет в конце пути, и потому никому и в голову не пришло, что старая кобыла может оказаться жеребой.

Пришел доктор. В стойло быстро накидали побольше соломы, а гамак медленно опустили пониже.

– Calma! Calma! Спокойно! Спокойно! – бормотал кузнец, и кобыла недоумевала: он ее успокаивает или океан? Рожать и на твердой земле не так-то просто, а уж в открытом море – тем более. Но она вполне может сама о себе позаботиться. Единственное, что ее беспокоило, так это то, что малыш родится в душном трюме и будет точно так же подвешен в гамак из парусины. Как же жеребенку научиться стоять на неуклюжих длинных ножках? Как научиться ходить и бегать – если море то и дело качает корабль, и пол уходит из-под ног даже у людей?

Кобыла застонала почти по-человечески, глаза ее закатились от боли так, что стали видны белки. Конюх молился, теперь в полный голос. Однако кузнец и доктор сохраняли спокойствие и молчали, высвобождая кобылу из гамака и помогая ей улечься на солому.

Время шло, но она не знала, сколько уже миновало минут или часов. Тусклое освещение в трюме никогда не менялось – утро, день, вечер, ночь выглядели одинаково. Потом кобыла почувствовала, как кузнец и доктор тянут из нее жеребенка. Передние ножки уже были на свободе… еще один рывок… нет, нужно еще…

– Девчонка! – весело сказал кузнец. – Да как быстро выскочила!

– Эта лошадь жеребится не в первый раз, – усмехнулся доктор, заботливо обтирая чистой тканью покрытое слизью тельце малышки.

Кобыла повернула голову и стала вылизывать мордашку новорожденной. Вот стала видна чудесная белая звездочка на широком лобике…

– Глядите-ка! – воскликнул конюх. – Она уже пытается встать!

Малышка и впрямь поднялась на ножки – несуразно длинные и хрупкие на вид. У кобылы это был уже третий жеребенок, но она все равно не уставала удивляться, какие же у маленьких лошадок длинные ножки. Эта малышка совсем крошечная, а ноги у нее по длине уже не уступают материнским.

Жеребенок сделал шаг – и немедленно шлепнулся на солому, запутавшись в собственных ногах. Мать весело фыркнула:

– Слишком много ног, да? Ничего, у тебя будет время в них разобраться. Вот увидишь, все будет отлично.

Тем временем качка внезапно усилилась, и один из соломенных тюков, покатившись, сшиб жеребенка, едва успевшего подняться после первого падения.

– Надо поскорее подвесить ее! – закричал кузнец. – И кобылу тоже! Давайте, Перлину нужно вернуть в гамак!

– А как девчонку назовем? – поинтересовался второй конюх, подхватывая жеребенка на руки.

– Хасинта! – раздался еще один голос.

В трюме появился высокий худощавый мужчина. Это был Искатель – капитан корабля. Имена лошадям давал он.

– Возблагодарим Господа за столь добрый знак. Будем считать рождение этого жеребенка предзнаменованием удачи и милостью Божьей. Помолимся!

С этими словами, не обращая никакого внимания на качку, высокий мужчина опустился на колени перед деревянной статуей Девы Марии.

«Предзнаменованием удачи? – подумала кобыла, бросая грустный и тревожный взгляд на новорожденную дочь. – Висеть в разных гамаках в темном трюме качающегося на волнах корабля – удача и милость бога? Как мне заботиться о дочери? Как ее кормить? Как она научится стоять и ходить? И еще это дурацкое имя – Хасинта! Он назвал мою дочь именем своей любовницы! Только через мою холку!»

Она вновь заржала, на этот раз сердито и громко, но шум усиливающегося шторма и голоса мужчин – к молящимся присоединился еще и падре[1 — Падре – католический священник в Испании, Италии, Португалии, Латинской Америке. – Зд. и далее примеч. ред.] – заглушили ее протест.

Кобыла снова посмотрела на дочку. Белая звездочка сияла в темноте, словно настоящая. Что бы ни придумали эти глупые люди, она назовет свое дитя Эстреллой.

– Эстрелла! Звездочка! Я буду называть тебя Эстреллой, малышка.

Маленькая лошадка пытливо взглянула в большие темные глаза своей матери и, казалось, все поняла. Ее назвали в честь чего-то яркого и сверкающего, того, что светит где-то за пределами этого темного и душного трюма…

Вода

Глава первая

Выпить звезду

Люди все же нашли способ сделать так, чтобы кобыла могла выкармливать жеребенка. Младший конюх или кузнец осторожно вынимали малышку из ее гамака, подносили к вымени матери и держали так, пока она пила молоко, приговаривая вполголоса: «Тихо, тихо, Хасинта… Спокойно, Перлина… это твоя дочь…»

Они были нежны и терпеливы. Юная Хасинта быстро росла, и вскоре конюху и кузнецу приходилось держать ее уже вдвоем.

Однажды, когда ее уже вернули в гамак, Эстрелла повернулась к матери.

– Мамита! Есть кое-что, чего я не понимаю.

– И что же? – спросила кобыла.

Она терпеливо выслушивала все вопросы дочери, потому что давно уже поняла: этот жеребенок очень любопытен. Чем взрослее становилась Эстрелла, тем больше вопросов рождалось у нее в голове. На некоторые мать ответа не знала.

– Я не понимаю, почему они зовут меня Хасинтой, если я Эстрелла.

– Хасинтой тебя назвал Искатель, не я. Он назвал тебя в честь своей любовницы. А я – в честь звезды, сияющей у тебя во лбу. Эстрелла – твое истинное имя.

Это оказался лишь первый из многих вопросов. На последовавшие за ним отвечать было все сложнее и сложнее.

– Что такое звезда?

– Что такое небо?

– Что такое долина?

Вопросы у жеребенка не иссякали.

В темном и душном трюме не было ни времен года, ни дней, ни ночей, и единственным мерилом времени стал для Перлины рост ее дочки. Кобыла видела, как Эстрелла становится выше, как вытягиваются стройные ножки – теперь, если бы она могла встать, а не висела целыми днями в гамаке, стало бы заметно, что маленькая кобылка сильно выросла. Перлина полагала, что с момента рождения жеребенка луна по крайней мере один раз полностью обновилась.

Меж тем изменилась и погода. Ветер стих, и на корабль обрушился жаркий штиль. Воцарилась тишина, которую нарушали лишь скорбные крики чаек да поскрипывание мачт и обшивки корабля. Паруса висели неподвижно – ветра не было.

Тишина и неподвижность нервировали кобылу даже больше, чем качка. Гамаки лошадей почти не раскачивались. Перлина временами пыталась вспомнить ощущение твердой земли под копытами – и тогда с тревогой смотрела на дочь. Эстрелла задавала множество вопросов, но никогда не спрашивала о том, что такое бег или что такое галоп. Она просто не знала об их существовании, и это печалило мать больше всего. Кобылка научилась стоять во время кормления, но ей неведом был вольный бег по мягкой траве, и золотистая грива ее никогда не развевалась на ветру… Вряд ли за все это время она сделала хоть десяток шагов.

Да и материнское молоко Эстрелла пила все реже и меньше. Запасы воды на корабле почти иссякли, лошадям тоже сократили ежедневную порцию, и молока у Перлины стало совсем мало.

Странно и грустно было Перлине и то, что Эстрелла так и не видела неба – ни синевы дня, ни бархатной темноты ночи. Вся жизнь молодой лошадки заключена была в парусиновом гамаке и ограничена стенами трюма. В отличие от матери она никогда не паслась на заливных лугах, не ночевала под звездным небом, не видела ночных существ – барсука, лису, чуть слышно посвистывающих летучих мышей, крысу, сову, даже обычного мотылька… И главное – дочь ни разу не стояла в высокой траве летним вечером, не встречала приход ночи; не видела, как загораются на небе сверкающие звезды, иногда стремительно срывающиеся с небосвода серебряными росчерками; как растет и умирает луна, заливающая все вокруг своим мягким светом, а потом превращающаяся в тонкий серпик на черном небе…

Вольная и тихая жизнь в долине осталась где-то далеко позади, закончилась еще до того, как кобыла вместе с Искателем впервые пересекла океан, до высадки на Первый Остров Нового Света. Теперь они плыли в новое путешествие.

В Новом Свете поля и луга мало чем отличались от долин ее родины, да и небо было таким же синим, однако кобыла замечала, что звезды здесь расположены иначе. Впрочем, одну звезду она находила всегда – наверное, та никогда не сдвигалась со своего места на небе. Постепенно Перлина запоминала новые созвездия. Одно из них напоминало крест из пяти звезд – наподобие того, что носил на груди падре…

Кобыла недовольно дернула задней ногой. Ее дочь должна расти сильной и крепкой, а не болтаться без движения в гамаке на дурацком корабле. Жеребята начинают скакать, бегать и брыкаться с первых дней своей жизни – это основное занятие любой молодой лошадки. Нельзя брыкаться только тогда, когда на твоей спине сидит человек. Если взбрыкнуть под наездником, можно получить жгучий удар кнута. Но зато без седла и уздечки – как же хорошо чувствовать себя свободной и легкой! Скакать, брыкаться, ощущать радость жизни!

Конечно, молодых лошадей не сразу ставили под седло; они несколько лет росли на свободе, с каждым днем становясь сильнее и крупнее. Как же еще этого добиться, если не давать жеребятам вдоволь бегать?

Иногда Перлина видела странные, пугающие сны. Ей снилось, что у Эстреллы отрываются ноги – просто отваливаются и лежат на земле, словно мертвые сухие ветви дерева. Тогда кобыла вскидывалась и тревожно смотрела на спящую дочку.